Автор этого сайта разбирается в музыке не хуже, чем в кино: 

 
Отделяйте зерна от плевел!
Посмотрите лично сделанный сборник видеоклипов моих любимых песен №2! 

 

«Я ОБВИНЯЮ»
(J'accuse)

В 1894 году Альфред Дрейфус, капитан французской армии, был признан виновным в государственной измене за передачу военных секретов Германской империи. Он был приговорен к ссылке на остров Дьявола; его дело вызвало резонанс во Франции, поскольку Дрейфус был евреем. Год спустя офицер Жорж Пикар, бывший учитель Дрейфуса, был назначен начальником отдела секретной службы французской армии (Второе бюро). Этот человек, несмотря на предполагаемые антисемитские настроения, понимал, что суд над Дрейфусом был упрощенным и предвзятым из-за его еврейского происхождения. Заметив некоторые несоответствия в материалах дела, он решил провести расследование, чтобы подтвердить вину Дрейфуса. Пикар обнаруживает, что так называемый бордеро, документ, который якобы доказывает его вину, был написан не Дрейфусом, как утверждал графолог Альфонс Бертильон, а другим солдатом: майором Фердинандом Вальсеном Эстерхази. По словам Пикара, он и есть настоящий шпион, но доказательства были искажены или даже сфальсифицированы в ущерб Дрейфусу. Пикар убежден в невиновности Дрейфуса и пытается возобновить судебное разбирательство, чтобы оправдать его и арестовать Эстерхази, но встречает сопротивление начальства: признание невиновности Дрейфуса привело бы к большому скандалу, который выявил бы коррупцию в армии, а сам он, будучи евреем, стал бы идеальным козлом отпущения. Пикара отстраняют от должности и отправляют в командировку далеко от Парижа. Однако ему удается вернуться и рассказать обо всем своему другу, адвокату Луи Леблуа, который начинает организовывать комитет по реабилитации Дрейфуса, привлекая к участию своего коллегу Фернана Лабори, членов парламента и интеллектуалов, включая известного писателя Эмиля Золя. Неподчинение Пикара приводит к его аресту, но в тот же день Золя публикует в газете «Аврора» статью под названием «Я обвиняю», где яростно критикует нарушения в процессе над Дрейфусом и разоблачает всех причастных к делу. Золя, по жалобе правительства, предстает перед судом за клевету, и из-за ложных показаний, данных в суде солдатами, вызванными в качестве свидетелей, писатель приговаривается к одному году тюремного заключения. В то время как вся Франция разделена между невиновными и виновными, интеллектуалы, подписавшие петицию в поддержку Дрейфуса, становятся объектом народной ненависти. Позже, после проигранной дуэли Пикару, подполковник Юбер Жозеф Анри, давший показания против Дрейфуса, признается в лжесвидетельстве и вскоре умирает, по-видимому, совершив самоубийство. После показаний Анри Пикар был оправдан и освобожден, а Дрейфус был репатриирован для второго судебного процесса, который состоялся в Ренне в 1899 году. Незадолго до решающего слушания адвокат Лабори подвергся покушению и не смог защитить Дрейфуса. Его снова приговорили, но срок был уменьшен с учетом смягчающих обстоятельств. Премьер-министр немедленно помиловал Дрейфуса. Пикар хотел продолжить борьбу за доказательство его невиновности, но Дрейфус, измученный, принял помилование. Семь лет спустя он был полностью оправдан и реинтегрирован в армию. В 1907 году Пикар назначается военным министром, в том числе благодаря признанию судебной ошибки, которая нанесла ему ущерб. Дрейфус просит у него аудиенции и протестует, поскольку годы, в течение которых он несправедливо отбывал наказание, не были признаны, что помешало ему получить звание подполковника. Пикар не может пойти ему навстречу, так как политическая обстановка снова изменилась, что вызывает возмущение Дрейфуса. Они прощаются с уважением и больше никогда не видятся…
Историческая драма о деле Дрейфуса, сценарий к которой написали Полански и Роберт Харрис по одноименному роману Харриса. Французское название происходит от открытого письма Эмиля Золя «J'Accuse...!», написанного в 1898 году, в котором автор обвинил многих жителей Франции в том, что они продолжают поддерживать все более заведомо ошибочные обвинения против Дрейфуса. Фильм был показан на 76-м Венецианском международном кинофестивале 30 августа 2019 года, получив Гран-при жюри за второе место, премию FIPRESCI и две специальные награды. Он получил двенадцать номинаций на премию французской киноакадемии «Сезар», что стало наибольшим количеством номинаций среди всех фильмов, и в итоге получил награды за лучший сценарий, костюмы и режиссуру. Фильм также был номинирован в четырех категориях на 32-й церемонии вручения Европейской кинопремии, включая за лучший фильм, режиссуру, мужскую роль и сценарий, но в итоге не получил ни одной награды. Он получил номинации на премию итальянской киноакадемии «Давид ди Донателло» и Польскую кинопремию как лучший иностранный и европейский фильм соответственно. Роберт Харрис вдохновился на написание романа своим другом Полански, который давно интересовался делом Дрейфуса. После романа Харрис написал сценарий по той же истории, а Полански был объявлен режиссером в 2012 году. Этот фильм стал третьим случаем, когда Харрис работал с Полански. Ранее Харрис в соавторстве с Полански написал сценарий к фильму «Призрачный писатель», который также был экранизацией одного из романов Харриса, «Призрак». Впервые они работали вместе в 2007 году над экранизацией романа Харриса «Помпеи», которая была отменена незадолго до начала съемок из-за надвигающейся забастовки актеров. Хотя действие фильма происходит в Париже, изначально съемки в Варшаве в 2014 году планировались по экономическим причинам. Производство было отложено после того, как Полански переехал в Польшу для съемок, а правительство США подало документы об экстрадиции. Польское правительство в итоге отклонило их. К тому моменту были введены новые французские налоговые льготы для кинопроизводства, которые позволили снимать фильм на натуре в Париже. Бюджет фильма составлял 60 миллионов евро, и его производство должно было начаться в июле 2016 года, но его производство было снова отложено, пока Полански ждал появления звезды, имя которой так и не было объявлено. Из-за скандала, связанного с обвинениями в сексуальном насилии, выдвинутыми против Полански, фильм не был выпущен в кинотеатрах или на домашних видеоносителях в США, Великобритании, Австралии или Новой Зеландии до 2025 года, когда его показали в Film Forum в Нью-Йорке. Фильм получил стоячую овацию во время премьеры в Венеции. Фильм вызвал негативную реакцию из-за параллелей, которые, как утверждается, Полански провел между своим делом о сексуальном насилии и сюжетом фильма. Посещение Полански Венецианского кинофестиваля стало его первым появлением на крупном киномероприятии после того, как он был исключен из Академии кинематографических искусств и наук в мае 2018 года. Во время фестиваля глава жюри Лукреция Мартель заявила: «Я не отделяю человека от искусства. Я думаю, что важные аспекты работы проявляются в человеке. Мне трудно судить о человеке, совершившем преступление такого масштаба, которого затем осуждают, а жертва считает себя удовлетворенной компенсацией. Трудно определить, какой правильный подход мы должны применять к людям, совершившим определенные действия и осужденным за них. Я думаю, что эти вопросы являются частью дискуссии нашего времени». Мартель также заявила, что не будет присутствовать на гала-ужине в поддержку фильма. Продюсеры Полански пригрозили снять фильм с показа на фестивале. Позже Мартель уточнила свои комментарии, заявив: «Согласно некоторым сообщениям после сегодняшней пресс-конференции, я считаю, что мои слова были глубоко неправильно поняты. Поскольку я не отделяю произведение от автора и вижу много человечности в предыдущих фильмах Полански, я не против присутствия фильма в конкурсной программе. У меня нет к нему никаких предубеждений, и, конечно же, я посмотрю этот фильм, как и любой другой в конкурсной программе. Если бы у меня были какие-либо предубеждения, я бы ушла с должности председателя жюри». Альберто Барбера, директор Венецианского фестиваля, ранее защищал включение фильма в программу, заявляя: «Мы здесь, чтобы видеть произведения искусства, а не судить человека, стоящего за ними. Я надеюсь, мы сможем обсуждать только качество фильма, а не Полански и дело с округом Лос-Анджелес». Американские дистрибьюторские компании отклонили приглашения на презентацию для покупателей во время Каннского кинофестиваля. Говард Коэн из Roadside Attractions заявил: «Я думаю, мы бы рассмотрели это, хотя я даже не уверен, как лично я к этому отношусь. Его фильмы выпускались годами. Сейчас мы смотрим на это под другим углом, и на то есть веские причины. Мы должны заглянуть в свою душу, правильно ли это делать. Что значит выпустить этот фильм? Я не думаю, что это решенный вопрос даже для меня». В ноябре 2019 года, за пять дней до официального выхода фильма «Офицер и шпион» во Франции, Полански столкнулся с обвинениями в изнасиловании со стороны француженки Валентины Монье. После выхода фильма французские феминистские группы захватили или заблокировали несколько кинотеатров, в результате чего показ фильма в некоторых местах был отменен. Когда в январе 2020 года фильм был номинирован на 12 премий «Сезар», женские организации заявили, что французская киноакадемия восхваляет «насильника и беглеца». В итоге Полански, а также другие члены съемочной группы фильма «Офицер и шпион» не присутствовали на 45-й церемонии вручения премии «Сезар». Никто не присутствовал, чтобы принять награды от имени Полански. Премия «Сезар» за лучшую режиссуру, присужденная Полански, была плохо принята зрителями. Несколько человек покинули зал в знак протеста, в том числе номинированная на лучшую женскую роль Адель Энель. Дело Дрейфуса-политический скандал, разделявший Третью Французскую республику с 1894 года до ее разрешения в 1906 году. Скандал начался в декабре 1894 года, когда капитан Альфред Дрейфус, 35-летний французский артиллерист из Эльзаса еврейского происхождения, был несправедливо осужден за государственную измену за передачу французских военных секретов немецкому посольству в Париже. Он был приговорен к пожизненному заключению и отправлен за границу в исправительную колонию на острове Дьявола во Французской Гвиане, где провел следующие пять лет в очень суровых условиях заключения. В 1896 году всплыли доказательства-главным образом благодаря расследованиям подполковника Жоржа Пикара, главы контрразведки-которые позволили идентифицировать настоящего виновника как французского майора Фердинанда Вальзена Эстерхази. Высокопоставленные военные чиновники замяли новые доказательства, и военный суд единогласно оправдал Эстерхази после двухдневного судебного разбирательства. Армия предъявила Дрейфусу дополнительные обвинения на основании поддельных документов. Впоследствии открытое письмо писателя Эмиля Золя «Я обвиняю...!» в газете «Аврора» подстегнуло растущее движение политической поддержки Дрейфуса, оказав давление на правительство с целью возобновления дела. В 1899 году Дрейфус был возвращен во Францию для очередного судебного разбирательства. Разразившийся после этого ожесточенный политический и судебный скандал разделил французское общество на тех, кто поддерживал Дрейфуса, так называемых «дрейфусаров», таких как Сара Бернар, Анатоль Франс, Шарль Пеги, Анри Пуанкаре, Жорж Мельес и Жорж Клемансо, и тех, кто осуждал его, так называемых «антидрейфусаров», таких как Эдуард Дрюмон, директор и издатель антисемитской газеты «La Libre Parole». Новый судебный процесс завершился новым обвинительным приговором и 10-летним тюремным заключением, но Дрейфус был помилован и освобожден. В 1906 году Дрейфус был оправдан. После восстановления в звании майора во французской армии он служил на протяжении всей Первой мировой войны, завершив службу в звании подполковника. Он умер в 1935 году. Дело Дрейфуса стало символом современной несправедливости во франкоязычном мире; оно остается одним из наиболее ярких примеров судебной ошибки и антисемитизма. Это дело разделило Францию на сторонников республики, антиклерикальных сторонников Дрейфуса и сторонников армии, в основном католиков, выступавших против Дрейфуса, что обострило французскую политику и способствовало радикализации. Пресса сыграла решающую роль в раскрытии информации, а также в формировании и выражении общественного мнения по обе стороны конфликта. В 1894 году Третьей республике исполнилось двадцать четыре года. Хотя кризис 16 мая 1877 года подорвал политическое влияние как роялистов Бурбонов, так и орлеанистских монархистов, ее министерства оставались недолговечными, поскольку страна переживала один кризис за другим: за три года до дела Дрейфуса произошли почти государственный переворот Жоржа Буланже в 1889 году, панамские скандалы в 1892 году и анархистская угроза (уменьшенная «гнусными законами» июля 1894 года). Выборы 1893 года были сосредоточены на «социальном вопросе» и привели к победе республиканцев (чуть менее половины мест) над консервативными правыми и усилению позиций радикалов (около 150 мест) и социалистов (около 50 мест). Противостояние радикалов и социалистов привело к формированию центристского правительства, проводившего политику, ориентированную на экономический протекционизм, демонстрировавшего определенное безразличие к социальным вопросам, готовность разорвать международную изоляцию, союз с Россией и развитие колониальной империи. Эта центристская политика привела к нестабильности кабинета министров: некоторые республиканские члены правительства иногда присоединялись к радикалам, а некоторые орлеанисты-к легитимистам в пяти последовательных правительствах с 1893 по 1896 год. Эта нестабильность совпала с столь же нестабильным президентством: президент Сади Карно был убит 24 июня 1894 года; его умеренный преемник Жан Казимир-Перье подал в отставку несколько месяцев спустя, 15 января 1895 года, и его место занял Феликс Фор. После провала радикального правительства Леона Буржуа в 1896 году президент назначил Жюля Мелина премьер-министром. Его правительство столкнулось с оппозицией левых и некоторых республиканцев (включая Прогрессивный союз) и стремилось сохранить поддержку правых. Он пытался смягчить религиозные, социальные и экономические противоречия и проводил довольно консервативную политику. Ему удалось повысить стабильность, и именно при этом стабильном правительстве произошло дело Дрейфуса. Дело Дрейфуса произошло в контексте аннексии Германией Эльзаса и Мозеля, события, которое подпитывало крайние проявления национализма. Травматическое поражение Франции в 1870 году казалось далеким, но дух мести оставался. Военным требовались значительные ресурсы для подготовки к следующему конфликту, и именно в этом духе был подписан Франко-русский союз 27 августа 1892 года, хотя некоторые противники считали его «противоречащим природе». Армия оправилась от поражения, но многие из ее офицеров были аристократами и монархистами. В армии царил культ флага и презрение к парламентской республике. Республика прославляла свою армию; армия игнорировала Республику. За предыдущие десять лет армия претерпела значительные изменения, вызванные ее двойной целью-демократизацией и модернизацией. Выпускники Политехнической школы теперь эффективно конкурировали с офицерами, проходившими основную карьеру в Сен-Сире, что вызывало раздоры, горечь и зависть среди младших офицеров, ожидавших повышения. Этот период также был отмечен гонкой вооружений, которая в первую очередь затронула артиллерию. Произошли улучшения в тяжелой артиллерии (120-мм и 155-мм орудия, модели Баке 1890 года, новые гидропневматические тормоза), а также, и особенно, разработка сверхсекретного 75-мм орудия. Следует отметить деятельность военной контрразведки, также известной как «Статистический отдел» (СО). Шпионаж как инструмент тайной войны был новшеством в качестве организованной деятельности правительств в конце XIX века. Статистический отдел был создан в 1871 году, но состоял лишь из нескольких офицеров и гражданских лиц. Его главой в 1894 году был подполковник Жан Сандхерр, выпускник Сен-Сира, уроженец Эльзаса из Мюлуза и убежденный антисемит. Его военная миссия была ясна: получать информацию о потенциальных врагах Франции и предоставлять им ложные сведения. Статистический отдел поддерживался «Секретными делами» на набережной Орсе в Министерстве иностранных дел, которое возглавлял молодой дипломат Морис Палеолог. Гонка вооружений с 1890 года создала острую атмосферу интриги во французской контрразведке. Одной из задач отдела было шпионаж за немецким посольством на улице Лилль в Париже, чтобы предотвратить любые попытки французов передать важную информацию немцам. Это было особенно важно, поскольку несколько случаев шпионажа уже освещались в заголовках газет, которые любили сенсации. В 1890 году архивариус Бутонне был осужден за продажу чертежей снарядов, в которых использовался мелинит. В 1894 году немецким военным атташе в Париже был граф Максимилиан фон Шварцкоппен, который разработал политику внедрения, которая, по-видимому, оказалась эффективной. В 1880-х годах Шварцкоппен начал роман с итальянским военным атташе, подполковником графом Алессандро Паниццарди. Хотя ни один из них не имел никакого отношения к Дрейфусу, их интимная и эротическая переписка (например, «Не изнуряй себя слишком большим количеством мужеложства»), полученная властями, придала видимость правды другим документам, сфабрикованным прокурорами, чтобы задним числом подтвердить обвинение Дрейфуса в шпионаже. Некоторые из этих подделок касались реального романа между двумя офицерами; В одном из рассказов Алессандро якобы сообщил своей возлюбленной, что если «Дрейфуса вызовут на допрос», они оба должны будут заявить, что «никогда не имели никаких дел с этим евреем…Очевидно, никто никогда не сможет узнать, что с ним произошло». Письма, как подлинные, так и поддельные, послужили удобным предлогом для того, чтобы засекретить все досье Дрейфуса, учитывая, что раскрытие связи «опозорило бы» армию Германии и Италии и подорвало бы дипломатические отношения. Поскольку гомосексуальность, как и иудаизм, в то время часто воспринималась как признак национальной деградации, современные историки предполагают, что их объединение для раздувания скандала могло повлиять на стратегию обвинения. С начала 1894 года отдел статистики проводил исследования транспортного потока в рамках генеральных планов развития Ниццы и Мааса, разработанных офицером, которого немцы и итальянцы прозвали Дюбуа. Именно это привело к возникновению дела Дрейфуса. Социальный контекст характеризовался ростом национализма и антисемитизма. Рост антисемитизма, особенно ярко проявившийся после публикации книги Эдуарда Дрюмона «Еврейская Франция» в 1886 году (150 000 экземпляров в первый год), шел рука об руку с подъемом клерикализма. Напряженность была высока во всех слоях общества, подпитываемая влиятельной прессой, которая практически имела свободу писать и распространять любую информацию, даже оскорбительную или клеветническую. Юридические риски были ограничены, если объектом критики было частное лицо. Антисемитизм не щадил и военных, которые практиковали скрытую дискриминацию с помощью системы «cote d'amour» (субъективная оценка личной приемлемости)-иррациональной системы оценок, с которой столкнулся Дрейфус при поступлении в Буржскую школу. Однако, хотя подобные предрассудки, несомненно, существовали в пределах Генерального штаба, французская армия в целом была относительно открыта для индивидуальных талантов. На момент дела Дрейфуса в армии насчитывалось около 300 еврейских офицеров (примерно 3 процента от общего числа), десять из которых были генералами. Популярность дуэлей на мечах или небольших пистолетах, иногда заканчивавшихся смертью, свидетельствовала о напряженности того периода. Когда в газете La Libre Parole появились статьи, обвиняющие еврейских офицеров в «предательстве своего происхождения», офицеры бросили вызов редакторам. Капитан Кремие-Фоа, еврей из Эльзаса, выпускник Политехнической школы, безуспешно сражался против Дрюмона и против М. де Ламаза, автора статей. Капитан Майер, еще один еврейский офицер, был убит маркизом де Моресом, другом Дрюмона, в другой дуэли. Ненависть к евреям теперь стала публичной и жестокой, подпитываемой подстрекателем (Дрюмоном), который демонизировал еврейское присутствие во Франции. В 1895 году в метрополии Франции проживало около 80 000 евреев (40 000 только в Париже), которые были тесно интегрированы в общество; еще 45 000 евреев жили в Алжире. Выпуск газеты «La Libre Parole» с тиражом около 200 000 экземпляров в 1892 году позволил Дрюмону расширить свою аудиторию за счет популярной читательской аудитории, уже привлеченной авантюрой булочников в прошлом. Антисемитизм, распространяемый «La Libre Parole», а также «L'Eclair», «Le Petit Journal», «La Patrie», «L'Intransigeant» и «La Croix», имел антисемитские корни в определенных католических кругах. Публикации, посвященные делу Дрейфуса, часто усиливали антисемитские настроения, язык и образы. «Музей ужасов» представлял собой собрание анти-дрейфусских плакатов, нарисованных Виктором Ленепве во время дела Дрейфуса. Ленепве карикатурно изображал «видных евреев, сторонников Дрейфуса и республиканских государственных деятелей». На плакате № 35 «Популярная амнистия» изображен труп самого Дрейфуса, висящий на петле. Большие носы, деньги и общая склонность Ленепве изображать персонажей с телами животных, вероятно, способствовали распространению антисемитизма во французской популярной культуре. Сотрудники Службы военной разведки (СВ) работали круглосуточно, чтобы шпионить за немецким посольством в Париже. Им удалось нанять французскую экономку по имени «мадам Бастиан» для работы в здании и слежки за немцами. В сентябре 1894 года она нашла разорванную записку, которую передала своим работодателям в Службе военной разведки. Эта записка позже стала известна как «бордеро». Этот клочок бумаги, разорванный на шесть больших кусков, без подписи и даты, был адресован немецкому военному атташе, работавшему в немецком посольстве, Максимилиану фон Шварцкоппену. В нем говорилось, что конфиденциальные французские военные документы, касающиеся недавно разработанного «гидравлического тормоза и принципа работы этого орудия», вот-вот будут отправлены иностранной державе. Эта находка показалась достаточно важной для главы «Статистического отдела», мюлузианца Жана Сандхерра, чтобы сообщить об этом министру войны, генералу Огюсту Мерсье. Фактически, СР подозревал, что утечки происходили с начала 1894 года, и пытался найти виновника. Министр подвергся резкой критике в прессе за свои действия, которые были признаны некомпетентными, и, по-видимому, искал возможность улучшить свой имидж. Он немедленно инициировал два секретных расследования: одно административное и одно судебное. Чтобы найти виновника, используя простые, хотя и грубые рассуждения, круг поиска был произвольно ограничен подозреваемыми, работавшими в Генеральном штабе или бывшими его сотрудниками-обязательно офицером артиллерии-стажером. Идеальный виновник был найден: капитан Альфред Дрейфус, выпускник Политехнической школы и офицер артиллерии, иудейского вероисповедания, эльзасского происхождения, выходец из республиканской меритократии. В начале дела акцент делался скорее на эльзасском происхождении Дрейфуса, чем на его религии. Однако это происхождение не было исключением, поскольку эти офицеры пользовались благосклонностью Франции за знание немецкого языка и культуры. Антисемитизм также имел место в офисах Генерального штаба, и быстро стал центральным элементом дела, заполняя пробелы в достоверности предварительного расследования. В частности, Дрейфус был в то время единственным еврейским офицером, недавно прошедшим проверку Генерального штаба. Фактически, репутация Дрейфуса как холодного и замкнутого или даже высокомерного человека, а также его «любопытство» сыграли против него злую шутку. Эти черты характера, одни ложные, другие естественные, сделали обвинения правдоподобными, превратив самые обычные повседневные действия в министерстве в доказательство шпионажа. С самого начала предвзятое и одностороннее умножение ошибок привело государство к ложной позиции. Это присутствовало на протяжении всего дела, где иррациональность преобладала над позитивизмом, бытовавшим в тот период: С первого же часа возникло явление, которое будет доминировать во всем деле. Оно больше не определяется тщательно изученными фактами и обстоятельствами, которые формируют убеждение; теперь это непреодолимое, легкомысленное убеждение, искажающее факты и убеждения. Чтобы осудить Дрейфуса, почерк на бордеро нужно было сравнить с почерком капитана. Не было никого компетентного для анализа почерка в Генеральном штабе. Затем на сцену вышел майор дю Пати де Клам, эксцентричный человек, который гордился тем, что является экспертом в графологии. 5 октября, увидев несколько писем Дрейфуса и бордеро, дю Пати сразу же сделал вывод о том, кто написал оба текста. После дня дополнительной работы он представил отчет, в котором говорилось, что, несмотря на некоторые различия, сходства достаточны для проведения расследования. Таким образом, Дрейфус был «вероятным автором» бордеро в глазах Генерального штаба. Генерал Мерсье считал, что у него есть виновный, но он преувеличил значение дела, которое приобрело статус государственного дела в течение недели, предшествовавшей аресту Дрейфуса. Министр действительно консультировался и информировал все государственные органы, однако, несмотря на разумные советы и смелые возражения, высказанные Габриэлем Ханота в Совете министров, он решил продолжить расследование. Дю Пати де Клам был назначен начальником судебной полиции для проведения официального расследования. Тем временем открывались несколько параллельных источников информации, некоторые из которых касались личности Дрейфуса, другие же подтверждали истинность личности автора бордеро. Эксперт Гобер не был убежден и обнаружил множество различий. Он даже написал, что «характер почерка на бордеро исключает возможность замаскированного почерка». Разочарованный, Мерсье затем пригласил Альфонса Бертильона, изобретателя судебной антропометрии, но не эксперта по почерку. Первоначально он был не более уверен, чем Гобер, но не исключал возможности того, что это почерк Дрейфуса. Позже, под давлением военных, он утверждал, что Дрейфус сделал автокопию, и разработал свою теорию «автоподделки». 13 октября 1894 года, не имея никаких вещественных доказательств и с пустым досье, генерал Мерсье вызвал капитана Дрейфуса на общий досмотр в «буржуазной одежде», то есть в гражданской одежде. Целью Генерального штаба было получение идеального доказательства по французскому закону: признания. Это признание должно было быть получено неожиданно-путем диктовки письма, основанного на бордеро, чтобы раскрыть свою вину. Утром 15 октября 1894 года капитан Дрейфус подвергся этому испытанию, но ничего не признал. Дю Пати даже пытался предложить Дрейфусу самоубийство, поднеся перед ним револьвер, но тот отказался покончить с собой, заявив, что «хочет жить, чтобы доказать свою невиновность». Надежды военных рухнули. Тем не менее, Дю Пати де Клам все же арестовал капитана, обвинил его в сговоре с врагом и сказал, что его доставят на военный трибунал. Дрейфус был заключен в тюрьму Шерш-Миди в Париже. Госпожа Дрейфус узнала об аресте в тот же день в результате полицейского рейда по обыску их квартиры. Дю Пати терроризировал ее, приказав держать арест мужа в секрете и даже сказав: «Одно слово, одно-единственное слово, и начнется европейская война!» и далее.  Незаконно Дрейфус был помещен в одиночную камеру в тюрьме, где Дю Пати допрашивал его днем и ночью, пытаясь добиться признания, но безуспешно. Моральную поддержку капитану оказывал первый Дрейфусар, майор Форцинетти, комендант военных тюрем Парижа. 29 октября 1894 года дело было раскрыто в статье в антисемитской газете «La Libre Parole», принадлежавшей Эдуарду Дрюмону. Это положило начало очень жестокой кампании в прессе, которая продолжалась до суда. Это событие отнесло дело к сфере антисемитизма, где оно и оставалось до своего завершения. 1 ноября 1894 года брат Альфреда, Матье Дрейфус, узнал об аресте после того, как его срочно вызвали в Париж. Он стал инициатором напряженной борьбы за освобождение своего брата. Без колебаний он начал искать адвоката и нанял известного адвоката по уголовным делам Эдгара Деманжа. 3 ноября 1894 года генерал Сосье, военный губернатор Парижа, неохотно отдал приказ о проведении расследования. Он имел право остановить процесс, но не сделал этого, возможно, из-за чрезмерной уверенности в военном правосудии. Майор Бессон д'Ормешевиль, регистратор Военного суда, написал обвинительное заключение, в котором «моральные элементы» обвинения (в котором сплетничали о привычках Дрейфуса и его якобы посещении «игровых кружков», его знании немецкого языка и его «замечательной памяти») были развиты более подробно, чем «материальные элементы» Примечание, которые редко встречаются в обвинении: «Это доказательство вины, потому что Дрейфус заставил все исчезнуть». Полное отсутствие нейтральности обвинительного заключения привело к тому, что Эмиль Золя назвал его «памятником предвзятости». После того, как стало известно об аресте Дрейфуса, многие журналисты бросились освещать эту историю, наводнив ее спекуляциями и обвинениями. Известный журналист и антисемитский агитатор Эдуард Дрюмон написал в своей публикации от 3 ноября 1894 года: «Какой ужасный урок, эта позорная измена еврея Дрейфуса». 4 декабря 1894 года Дрейфус был направлен в первый Военный суд с этим досье. Секретность была снята, и Деманж впервые получил доступ к делу. После прочтения адвоката возникла абсолютная уверенность, поскольку он увидел пустоту дела обвинения. Обвинение полностью основывалось на тексте, написанном на одном листе бумаги, бордеро, по которому эксперты расходились во мнениях, и на расплывчатых косвенных показаниях. В течение двух месяцев, предшествовавших суду, пресса сошла с ума. Газеты La Libre Parole, L'Autorite, Le Journal и Le Temps описывали предполагаемую жизнь Дрейфуса с помощью лжи и плохой выдумки. Это также дало возможность для экстремальных заголовков от La Libre Parole и La Croix оправдать свои предыдущие кампании против присутствия евреев в армии под лозунгом «Вам сказали!». Эта длительная задержка, прежде всего, позволила Генеральному штабу подготовить общественное мнение и оказать косвенное давление на судей. 8 ноября 1894 года генерал Мерсье объявил Дрейфуса виновным в интервью Le Figaro. Он повторил это 29 ноября 1894 года в статье Артура Мейера в Le Gaulois, которая фактически осуждала обвинение против Дрейфуса и задавала вопрос: «Насколько свободным будет военный суд в оценке подсудимого?». Противостояние колумнистов происходило в рамках более широкой дискуссии по вопросу о закрытом суде. Для Ранка и Кассаньяка, представлявших большинство прессы, закрытый суд был низким маневром, позволившим оправдать Дрейфуса, «потому что министр-трус». Доказательством было то, что «он пресмыкается перед пруссаками», согласившись опубликовать опровержения немецкого посла в Париже. В других газетах, таких как L'Eclair от 13 декабря 1894 года: «закрытый суд необходим, чтобы избежать повода для войны»; в то время как Жюде в Le Petit Journal от 18 декабря: «закрытый суд-наше неприступное убежище от Германии»; или в La Croix в тот же день: это должен быть «самый абсолютный закрытый суд». Судебное разбирательство началось 19 декабря 1894 года в час дня, и сразу же было объявлено о закрытом заседании. Закрытое заседание было юридически несостоятельным, поскольку майор Пикар и префект Луи Лепин присутствовали на некоторых заседаниях в нарушение закона. Закрытое заседание позволило военным избежать публичного разглашения несостоятельности их доказательств и подавить дискуссию. Как и ожидалось, несостоятельность их дела стала очевидной во время слушаний. Подробные обсуждения на бордеро показали, что капитан Дрейфус не мог быть его автором. В то же время сам обвиняемый протестовал против своей невиновности и защищался пункт за пунктом с энергией и логикой. Более того, его показания были поддержаны десятком свидетелей защиты. Наконец, отсутствие мотива преступления стало серьезным препятствием для обвинения. Дрейфус действительно был очень патриотичным офицером, высоко ценимым своим начальством, очень богатым и не имевшим никаких веских причин предавать Францию. Факт еврейского происхождения Дрейфуса, который широко использовался правой прессой, не был открыто представлен в суде. Альфонс Бертильон, эксцентричный криминалист, не являвшийся экспертом по почерку, был представлен как ученый первостепенной важности. Во время суда он выдвинул теорию «автоподделки» и обвинил Дрейфуса в подражании собственному почерку, объясняя различия в почерке выдержками из почерка своего брата Матье и жены Люси. Эта теория, хотя позже и была признана странной и удивительной, по-видимому, оказала некоторое влияние на судей. Кроме того, майор Юбер-Жозеф Анри, заместитель начальника СР и первооткрыватель бордеро, сделал театральное заявление в открытом суде. Он утверждал, что утечки, раскрывающие тайны Генерального штаба, существовали еще с февраля 1894 года и что «уважаемый человек» обвинил капитана Дрейфуса. Он поклялся под присягой, что предателем был Дрейфус, указав на распятие, висящее на стене зала суда. Дрейфус был в ярости и потребовал встречи со своим анонимным обвинителем, что было отклонено Генеральным штабом. Этот инцидент оказал неоспоримое влияние на суд, состоявший из семи офицеров, которые одновременно являлись судьями и присяжными. Однако исход судебного процесса оставался неопределенным. Убеждение судей было поколеблено твердыми и логичными ответами обвиняемого. Судьи взяли отпуск, но у Генерального штаба все еще оставался козырь в рукаве, способный решительно склонить чашу весов против Дрейфуса. Военные свидетели на суде предупредили высшее командование о риске оправдания. На этот случай отдел статистики подготовил досье, содержащее, в принципе, четыре «абсолютных» доказательства вины капитана Дрейфуса, сопровождаемых пояснительной запиской. Содержание этого секретного досье оставалось неясным до 2013 года, когда оно было опубликовано Министерством обороны Франции. Недавние исследования указывают на существование нумерации, которая предполагает наличие десятка документов. Среди этих писем были некоторые эротического гомосексуального характера (письмо Давиньона, среди прочих), что поднимает вопрос о сомнительных методах отдела статистики и о цели выбора ими документов. Секретное досье было незаконно представлено в начале обсуждений председателем Военного суда, полковником Эмильеном Морелем, по приказу министра войны, генерала Мерсье. Позже, на процессе в Ренне в 1899 году, генерал Мерсье (ложно) объяснил характер запрещенного разглашения документов, представленных в зале суда. Это досье содержало, помимо писем, не представляющих особого интереса, некоторые из которых были сфальсифицированы, документ, известный как «Негодяй Д...». Это было письмо немецкого военного атташе Максимилиана фон Шварцкоппена итальянскому военному атташе, подполковнику Алессандро Паниццарди, перехваченное СР. Предполагалось, что письмо окончательно обвинит Дрейфуса, поскольку, по словам его обвинителей, оно было подписано инициалом его имени. В действительности же Статистический отдел знал, что письмо нельзя приписать Дрейфусу, а если и можно, то с преступным умыслом. Полковник Морель подтвердил на втором процессе над Дрейфусом, что секретные документы не использовались для завоевания поддержки судей Военного суда. Однако он противоречил сам себе, заявив, что прочитал только один документ, «чего было достаточно». 22 декабря 1894 года, после нескольких часов обсуждения, был вынесен вердикт. Семь судей единогласно признали Альфреда Дрейфуса виновным в сговоре с иностранной державой и приговорили к максимальному наказанию согласно статье Уголовного кодекса: пожизненной ссылке в обнесенную стенами тюрьму, лишению воинских званий и унижению в военной службе, также известному как «кассирство». Дрейфус не был приговорен к смертной казни, поскольку она была отменена за политические преступления с 1848 года. Для властей, прессы и общественности суд развеял сомнения, и его вина стала очевидной. Правые и левые сожалели об отмене смертной казни за такое преступление. Антисемитизм достиг пика в прессе и проявился в районах, до сих пор остававшихся безнаказанными. Социалистический лидер Жан Жорес в своем обращении к Палате депутатов выразил сожаление по поводу мягкости приговора и написал: «Солдат был приговорен к смерти и казнен за то, что бросил пуговицу в лицо своему капралу. Так почему же этого жалкого предателя оставили в живых?». Радикальный республиканец Жорж Клемансо в «Справедливости» сделал аналогичное замечание. 5 января 1895 года в Морланском суде Военной школы в Париже состоялась церемония унижения. Под звуки барабанов Дрейфус в сопровождении четырех артиллеристов предстал перед государственным чиновником, который зачитал приговор. Адъютант Республиканской гвардии сорвал с него значки, тонкие золотые полоски, нашивки, манжеты и рукава куртки. Когда его вели по улицам, толпа скандировала: «Смерть Иуде, смерть еврею!». Свидетели описывают достоинство Дрейфуса, который продолжал настаивать на своей невиновности, поднимая руки: «Невиновен, невиновен! Да здравствует Франция! Да здравствует армия!». Адъютант сломал меч о колено, после чего осужденный Дрейфус медленно прошел перед своими бывшими товарищами. Перед унижением произошло событие, известное как «легенда о признании». В фургоне, который доставил его в военное училище, Дрейфус, как говорят, признался в своем предательстве капитану Лебрен-Рено. По-видимому, это было всего лишь саморекламой капитана Республиканской гвардии, и на самом деле Дрейфус ничего не признал. Поскольку дело было связано с национальной безопасностью, заключенный содержался в одиночной камере в ожидании перевода. 17 января 1895 года его перевели в тюрьму на острове Ре, где он провел более месяца. Он имел право видеться со своей женой дважды в неделю в длинной комнате, каждый из них в одном конце, а директор тюрьмы находился посередине. В последний момент, 9 февраля 1895 года, по инициативе генерала Мерсье был принят закон, восстанавливающий острова Салют во Французской Гвиане как место укрепленной депортации, так что Дрейфуса не отправили в Дюко, Новая Каледония. требуется ссылка Действительно, во время депортации адъютанта Люсьена Шателена, осужденного за сговор с врагом в 1888 году, условия содержания не соответствовали необходимым требованиям, а условия содержания были сочтены слишком мягкими. 21 февраля 1895 года Дрейфус поднялся на борт корабля «Виль де Сен-Назер». На следующий день корабль отплыл во Французскую Гвиану. 12 марта 1895 года, после трудного пятнадцатидневного плавания, корабль встал на якорь у островов Салют. Дрейфус провел месяц в тюрьме на острове Иль-Рояль, а 14 апреля 1895 года был переведен на остров Дьявола. Помимо охранников, он был единственным обитателем острова и жил в каменной хижине размером 4 на 4 метра. Преследуемый страхом побега, комендант тюрьмы приговорил его к адской жизни, хотя условия жизни и без того были очень мучительными. Температура достигала 45 °C, его недокармливали или кормили зараженной пищей, и он практически не получал лечения от многочисленных тропических болезней. Дрейфус болел и страдал от лихорадки, которая с каждым годом усиливалась. Дрейфусу разрешили писать на пронумерованной и подписанной бумаге. Он подвергался цензуре со стороны коменданта даже тогда, когда получал письма от своей жены Люси, в которых они поддерживали друг друга. 6 сентября 1896 года условия жизни Дрейфуса снова ухудшились; его заковали в цепи с двойной петлей, заставив лежать неподвижно в постели с закованными в кандалы лодыжками. Эта мера стала результатом ложной информации о его побеге, опубликованной британской газетой. Два долгих месяца Дрейфус пребывал в глубоком отчаянии, будучи убежден, что его жизнь закончится на этом отдаленном острове. Матье Дрейфус, старший брат Альфреда, был убежден в его невиновности. Он был главным архитектором реабилитации своего брата и тратил свое время, энергию и состояние на то, чтобы собрать все более мощное движение за пересмотр дела в декабре 1894 года, несмотря на трудности этой задачи: После унижения нас окружала пустота. Нам казалось, что мы больше не люди, как другие, мы отрезаны от мира живых. Матье испробовал все пути, даже самые фантастические. Благодаря доктору Жиберу, другу президента Феликса Фора, он встретил в Гавре женщину, которая впервые под гипнозом заговорила о «секретном досье». Этот факт был подтвержден президентом Республики доктору Жиберу в частной беседе. Постепенно, несмотря на угрозы ареста за соучастие, интриги и провокации со стороны военных, ему удалось убедить различных умеренных. Так, журналист-анархист Бернар Лазар изучил происходящее. В 1896 году Лазар опубликовал в Брюсселе первую брошюру Дрейфуса. Эта публикация оказала незначительное влияние на политический и интеллектуальный мир, но содержала столько подробностей, что Генеральный штаб заподозрил, что за этим стоит Пикар, новый глава СР. Кампания за пересмотр, постепенно распространявшаяся в левой антивоенной прессе, спровоцировала возвращение жестокого, но расплывчатого антисемитизма. Франция была в подавляющем большинстве настроена против Дрейфуса; майор Анри из отдела статистики, в свою очередь, знал о слабости обвинения. По просьбе своего начальства, генерала Буадеффра, начальника Генерального штаба, и генерал-майора Гонса, ему было поручено расширить досье, чтобы предотвратить любые попытки пересмотра. Не найдя никаких доказательств, он решил собрать их постфактум. В июле 1895 года майор Жорж Пикар был назначен начальником штаба Службы военной разведки (СВР) после болезни полковника Сандхерра. В марте 1896 года Пикар, следивший за делом Дрейфуса с самого начала, теперь нуждался в получении документов, украденных из немецкого посольства, напрямую, без посредников. Он обнаружил документ, называемый «petit bleu»: телеграмму, которая так и не была отправлена, написанную фон Шварцкоппеном и перехваченную в немецком посольстве в начале марта 1896 года. Она была адресована французскому офицеру, майору Вальсену-Эстерхази, по адресу: улица де ла Бьенфезанс, 27, Париж. В другом письме, написанном черным карандашом, фон Шварцкоппен раскрыл те же тайные отношения с Эстерхази. Увидев письма от Эстерхази, Пикар с изумлением обнаружил, что его почерк в точности совпадает с почерком на «бордеро», который использовался для обвинения Дрейфуса. Он раздобыл «секретное досье», переданное судьям в 1894 году, и был поражен отсутствием доказательств против Дрейфуса, убедившись в его невиновности. Тронутый этим открытием, Пикар усердно провел тайное расследование без согласия своего начальства. Расследование показало, что Эстерхази знал об элементах, описанных в «бордеро», и что он поддерживал связь с немецким посольством. Было установлено, что офицер продал немцам множество секретных документов, стоимость которых была довольно низкой. Фердинанд Вальсен Эстерхази был бывшим членом французской контрразведки, где он служил после войны 1870 года. Он работал в одном отделе с майором Анри с 1877 по 1880 год. Человек с расстройством личности, сомнительной репутацией и обремененный долгами, он считался Пикара предателем, движимым денежными мотивами и желающим предать свою страну. Пикар сообщил результаты своего расследования Генеральному штабу, который выступил против него, ссылаясь на «принцип res judicata» (преюдиции). После этого были предприняты все попытки сместить его с должности с помощью его собственного заместителя, майора Анри. В первую очередь, именно высшее командование армии не хотело признавать, что осуждение Дрейфуса могло быть серьезной судебной ошибкой. Для Мерсье, а затем для Зурлиндена и Генерального штаба, то, что было сделано, уже сделано и к этому никогда не следует возвращаться. Им показалось удобным разделить дела Дрейфуса и Эстерхази. Националистическая пресса развернула жестокую кампанию против растущего числа сторонников Дрейфуса. В контрнаступлении Генеральный штаб обнаружил и обнародовал информацию, до сих пор игнорировавшуюся в «секретном досье». Начали возникать сомнения, и деятели искусства и политики задавали вопросы. Пикар пытался убедить своих начальников выступить в защиту Дрейфуса, но Генеральный штаб, казалось, был глух. Против него было начато расследование, за ним велось наблюдение на востоке, а затем его перевели в Тунис «в интересах службы». В этот момент майор Генри предпринял действия. 1 ноября 1896 года он создал поддельный документ, впоследствии названный «поддельным Генри» подделка Генри, сохранив заголовок и подпись обычного письма от Паниццарди, и сам написал основной текст: Я читал, что к Дрейфусу приедет депутат. Если вы попросите дополнительных объяснений из Рима, я скажу, что у меня никогда не было отношений с этим евреем. Это понятно. Если спросите, говорите так, потому что этот человек никогда не должен узнать, что с ним произошло. Это была грубая подделка. Однако генералы Гонс и Буадеффр, не задавая вопросов, принесли письмо своему министру, генералу Жан-Батисту Билло. Сомнения Генерального штаба относительно невиновности Дрейфуса развеялись. После этого открытия Генеральный штаб решил защитить Эстерхази и преследовать полковника Пикара, «который ничего не понимал». Пикар, ничего не знавший о «фальшивом Анри», быстро почувствовал себя изолированным от своих сослуживцев. Майор Анри обвинил Пикара в растрате и отправил ему письмо, полное намеков. Он выразил протест в письменной форме и вернулся в Париж. Пикар доверился своему другу, адвокату Луи Леблуа, который пообещал сохранить все в тайне. Леблуа, однако, поговорил с вице-председателем Сената, эльзасцем Огюстом Шеурером-Кестнером (родившимся в Мюлузе, как и Дрейфус), который, в свою очередь, заразился сомнениями. Не называя имени Пикара, сенатор раскрыл дело самым высокопоставленным лицам страны. Однако Генеральный штаб по-прежнему подозревал Пикара в утечке информации. Это стало началом дела Пикара, нового заговора Генерального штаба против офицера. Майор Генри, хотя и был заместителем Пикара, завидовал и сам затеял злонамеренную операцию, чтобы скомпрометировать своего начальника. Он занимался различными противоправными действиями, включая составление письма и обозначение его как инструмента «еврейского синдиката», желая помочь Дрейфусу бежать, подтасовку «маленького синего», чтобы создать впечатление, будто Пикар стер имя настоящего получателя, и составление письма, в котором Дрейфус был указан полностью. Параллельно расследованиям Пикара, в ноябре 1897 года защитники Дрейфуса были проинформированы о том, что автором «бордеро» был Эстерхази. Матье Дрейфус заказал репродукцию бордеро, опубликованную в газете «Ле Фигаро». Банкир Кастро официально идентифицировал почерк как почерк Эстерхази, своего должника, и сообщил об этом Матье. 11 ноября 1897 года два направления расследования сошлись на встрече между Шойрером-Кестнером и Матье Дрейфусом. Последний наконец получил подтверждение того, что автором векселя был Эстерхази. На основании этого 15 ноября 1897 года Матье Дрейфус подал жалобу министру войны на Эстерхази. Скандал стал достоянием общественности, и армии не оставалось ничего другого, как начать расследование. В конце 1897 года Пикар вернулся в Париж и публично выразил сомнения в виновности Дрейфуса из-за его открытий. Сговор с целью устранения Пикара, казалось, провалился. Вызов был очень сильным и перерос в конфронтацию. Чтобы дискредитировать Пикара, Эстерхази безрезультатно направил письма с жалобами президенту республики. Движение Дрейфуса, возглавляемое Бернаром Лазаром, Матье Дрейфусом, Жозефом Рейнахом и Огюстом Шойрером-Кестнером, набирало обороты. Эмиль Золя, получив в середине ноября 1897 года от Шойрера-Кестнера документы, был убежден в невиновности Дрейфуса и решил официально вступить в дело. 25 ноября 1897 года писатель опубликовал статью «Г-н Шойрер-Кестнер» в газете «Ле Фигаро», которая стала первой в серии из трех статей. Столкнувшись с угрозами массовой отмены публикаций со стороны читателей, редактор газеты прекратил поддержку Золя. Постепенно, с конца ноября по начало декабря 1897 года, ряд видных деятелей подключились к борьбе за пересмотр дела. Среди них были авторы Октав Мирбо (его первая статья была опубликована через три дня после Золя) и Анатоль Франс, академик Люсьен Леви-Брюль, библиотекарь Высшей нормальной школы Люсьен Эрр (который убедил Леона Блюма и Жана Жореса), авторы «Бланш» (где Лазар знал директора Таде Натансона), а также братья Клемансо Альбер и Жорж. В конце ноября 1897 года Блюм вместе со своим другом Морисом Барресом попытался подписать петицию с требованием пересмотра дела, но Баррес отказался, порвал с Золя и Блюмом в начале декабря и начал популяризировать уничижительное использование термина «интеллектуалы». Этот первый разрыв стал прелюдией к расколу среди образованной элиты после 13 января 1898 года. Дело Дрейфуса все больше и больше становилось предметом дискуссий, чего политический мир не всегда признавал. Жюль Мелин заявил на открытии сессии Национального собрания 7 декабря 1897 года: «Никакого дела Дрейфуса нет. Его нет и не может быть». Генерал Жорж-Габриэль де Пелье отвечал за проведение расследования. Оно было кратким благодаря умелой манипуляции следователя со стороны Генерального штаба. Настоящим виновником, как утверждали, был подполковник Пикар. Расследование двигалось к предсказуемому завершению, пока бывшая любовница Эстерхази, мадам де Буланси, не опубликовала в газете «Ле Фигаро» письма, в которых десять лет назад Эстерхази яростно выражал свою ненависть к Франции и презрение к французской армии. Милитаристская пресса бросилась на помощь Эстерхази, развернув беспрецедентную антисемитскую кампанию. Пресса Дрейфусаров ответила новыми убедительными доказательствами, которыми она располагала. Жорж Клемансо в газете «L'Aurore» задал вопрос: «Кто защищает майора Эстерхази? Закон должен перестать заискивать перед этим неэффективным пруссаком, переодетым во французского офицера. Почему? Кто трепещет перед Эстерхази? Какая оккультная сила, почему она позорно противостоит правосудию? Что стоит на пути? Почему Эстерхази, человек порочной натуры и сомнительной морали, находится под защитой, в то время как обвиняемый-нет? Почему честный солдат, такой как подполковник Пикар, дискредитирован, подавлен, опозорен? Если это так, мы должны высказаться!». Несмотря на защиту Генерального штаба и, следовательно, правительства, Эстерхази был вынужден признать свое авторство франкофобских писем, опубликованных в газете «Ле Фигаро». Это убедило Управление Генерального штаба найти способ прекратить вопросы, сомнения и зарождающиеся требования справедливости. Идея заключалась в том, чтобы заставить Эстерхази потребовать суда и быть оправданным, чтобы прекратить шум и позволить восстановить порядок. Таким образом, чтобы окончательно оправдать его, согласно старому правилу Res judicata pro veritate habetur, Эстерхази должен был предстать перед военным судом 10 января 1898 года. Было объявлено о «отложенном» закрытом судебном процессе. Эстерхази был уведомлен о деле на следующий день вместе с указаниями относительно линии обороны, которую следует занять. Судебное разбирательство прошло не по плану: ходатайство Матье и Люси Дрейфус о гражданском процессе было отклонено, а три эксперта по почерку пришли к выводу, что почерк в бордеро не принадлежит Эстерхази. Обвиняемого приветствовали аплодисментами, а свидетелей освистывали и высмеивали. Пелье вмешался, чтобы защитить Генеральный штаб без каких-либо законных оснований. Настоящим обвиняемым был Пикар, которого опозорили все военные деятели этого дела. На следующий день Эстерхази был единогласно оправдан всего через три минуты обсуждения. Под все эти аплодисменты Эстерхази с трудом пробирался к выходу, где его ждали около 1500 человек. По ошибке был осужден невиновный человек, но по распоряжению виновный был оправдан. Для многих умеренных республиканцев это было невыносимым нарушением фундаментальных ценностей, которые они защищали. Поэтому оправдание Эстерхази привело к изменению стратегии для сторонников Дрейфуса. Поддерживающие либерализм Шеурер-Кестнер и Рейнах предприняли более воинственные и мятежные действия. В ответ на оправдание по всей Франции вспыхнули масштабные и жестокие беспорядки, организованные противниками Дрейфуса и антисемитами. Окрыленный победой, Генеральный штаб арестовал Пикара по обвинению в нарушении профессиональной тайны после того, как его расследование было раскрыто через его адвоката, который рассказал о нем сенатору Шеурер-Кестнеру. Полковник, хотя и был арестован в форте Мон-Валерьен, не сдался и продолжил вмешиваться в дело. Когда Матье поблагодарил его, он коротко ответил, что «исполняет свой долг». Эстерхази пользовался особым отношением со стороны высшего командования армии, что было необъяснимо, за исключением желания Генерального штаба подавить любое желание оспорить приговор военного трибунала, который признал Дрейфуса виновным в 1894 году. Армия объявила Эстерхази непригодным к службе. Чтобы избежать личного риска, Эстерхази сбрил свои внушительные усы и отправился в изгнание в Англию. Рейчел Бир, редактор газет The Observer и Sunday Times, дважды брала у него интервью. Он признался, что написал бордеро по приказу Сандхерр, пытаясь подставить Дрейфуса. Она написала о своих интервью в сентябре 1898 года, сообщив о его признании и написав передовую статью, в которой обвинила французских военных в антисемитизме и призвала к пересмотру дела Дрейфуса. Эстерхази жил в достатке в Англии до своей смерти в 1923 году. 13 января 1898 года Эмиль Золя положил начало новому этапу в деле Дрейфуса, которое стало известно просто как «Дело». Первый великий интеллектуал, поддерживавший Дрейфуса, Золя был на пике своей славы: двадцать томов эпической саги «Ругон-Маккар» распространялись в десятках стран. Он был лидером в литературном мире и прекрасно это осознавал. На суде генералу Пелье он сказал: «Я спрашиваю генерала Пелье, разве нет множества способов служить Франции? Ей можно служить мечом или пером. Генерал Пелье, вероятно, одержал великие победы! Я тоже одержал свои. Благодаря моей работе французский язык появился в мире. У меня есть свои победы! Я оставляю потомкам имя генерала Пелье и имя Эмиля Золя: история выберет!». Возмущенный оправданием Эстерхази, Золя опубликовал на первой полосе газеты «Л'Аврора» статью объемом 4500 слов в форме открытого письма президенту Феликсу Фору (заголовок «Я обвиняю...!» придумал Клемансо). При обычном тираже в 30 000 экземпляров газета в тот день распространила почти 300 000 экземпляров. Эта статья произвела эффект взрыва. Статья представляла собой прямую атаку, явную и ясную, и называла имена. В ней осуждались все, кто замышлял заговор против Дрейфуса, включая министра войны и Генеральный штаб. Статья содержала многочисленные ошибки, преувеличивая или преуменьшая роль той или иной из вовлеченных фигур (например, роль генерала Мерсье была сильно недооценена). «J'Accuse...!» впервые представило в одном месте подборку всех существующих данных по этому делу. Целью Золя было сделать себя мишенью, заставить власти преследовать его. Его суд заставил провести новый общественный пересмотр дел Дрейфуса и Эстерхази. Здесь он пошел против стратегии Шеурер-Кестнер и Лазара, которые выступали за терпение и размышление. Благодаря национальному и международному успеху статьи Золя, судебный процесс стал неизбежным. С этого критического момента дело пошло по двум параллельным путям. С одной стороны, государство использовало свой аппарат, чтобы ограничить судебный процесс, сведя его к простой клевете, чтобы разделить дела Дрейфуса и Эстерхази, которые уже были рассмотрены. С другой стороны, противоборствующие лагеря мнений пытались повлиять на судей и правительство-одна сторона настаивала на пересмотре, а другая-на осуждении Золя. Но Золя добился своей цели: он инициировал публичную дискуссию в суде присяжных. 15 января 1898 года газета Le Temps опубликовала петицию с призывом к повторному судебному разбирательству. В него вошли имена Эмиля Золя, Анатоля Франса, директора Института Пастера Эмиля Дюкло, Даниэля Галеви, Фернана Грега, Феликса Фенеона, Марселя Пруста, Люсьена Герра, Шарля Андлера, Виктора Берара, Франсуа Симьяна, Жоржа Сореля, художника Клода Моне, писателя Жюль Ренар, социолог Эмиль Дюркгейм и историк Габриэль Моно. 20 января 1898 года, после анти-золявской речи правого политика Альберта де Муна в Палате депутатов, палата проголосовала 312-22 за привлечение Золя к ответственности. 23 января 1898 года Клемансо, во имя «мирного восстания французского духа», подхватил термин «интеллектуалы» и использовал его в «Авроре», но в положительном смысле. 1 февраля 1898 года Баррес обрушился с критикой на интеллектуалов в «Журнале». Антиинтеллектуализм стал главной темой правых интеллектуалов, которые обвиняли Дрейфусаров в том, что они не ставят интересы нации на первое место. Этот аргумент продолжался в последующие годы и стал основой публичных дебатов: выбор между справедливостью и истиной, с одной стороны, и защитой нации, сохранением общества и превосходством государства, с другой. Поначалу политические левые не поддержали эту мобилизацию интеллектуалов-19 января 1898 года социалистические депутаты дистанцировались от «двух соперничающих буржуазных фракций». Генерал Билло, министр войны, подал жалобу на Золя и Александра Перренса, управляющего «Авророй», слушание дела в Сенском суде должно было состояться с 7 по 23 февраля 1898 года. Клевета на государственный орган подлежала рассмотрению в Ассизском суде, в то время как оскорбления частных лиц-таких как журналисты и интеллектуалы-произнесенные националистической и антисемитской прессой, ограничивались гражданско-состязательной системой. В первом случае риску подвергается налогоплательщик, во втором-только истец. Министр сослался только на три отрывка из статьи Золя, восемнадцать строк из сотен. Он обвинил Золя в том, что тот написал, будто военный суд совершил «незаконные действия … по приказу». Судебный процесс начался в атмосфере крайней жестокости-Золя подвергся «самым позорным нападкам», а также получил важную поддержку и поздравления. 2 февраля Октав Мирбо, Лоран Тайлхад, Пьер Кийяр и Жорж Куртелин, среди прочих, подписали в Л'Ороре «Обращение к Эмилю Золя», заверив его в своей поддержке «во имя справедливости и правды». Фернан Лабори, адвокат Золя, намеревался вызвать около 200 свидетелей. Подробности дела Дрейфуса, неизвестные большинству общественности, были опубликованы в прессе. Несколько газет, среди прочих, Le Siecle и L'Aurore, ежедневно публиковали стенографические записи дебатов, чтобы заручиться поддержкой населения. Эти записи были для сторонников Дрейфуса важным инструментом для последующих дебатов. Националисты, стоявшие за Анри Рошфором, однако, были более заметны и организовывали беспорядки, которые вынуждали префекта полиции вмешиваться, чтобы защитить Золя всякий раз, когда он покидал учреждение после каждого слушания. Этот процесс также стал ареной настоящей юридической битвы, в которой постоянно нарушались права защиты. Многие наблюдатели знали о сговоре между политическим и военным мирами Франции. Очевидно, суд получил указания не поднимать вопрос о прежних судебных ошибках. Председатель Делегорг, под предлогом длительности слушаний, постоянно жонглировал законом, чтобы гарантировать, что суд будет рассматривать только предполагаемую клевету со стороны Золя. Фраза Делегорга «вопрос не будет задан» повторялась десятки раз. Золя был приговорен к одному году тюремного заключения и штрафу в размере 3000 франков, что являлось максимальным наказанием. Такая суровость была обусловлена атмосферой насилия, окружавшей судебный процесс. «Возбуждение аудитории и негодование толпы перед зданием суда были настолько сильными, что можно было опасаться самых ужасных эксцессов, если бы присяжные оправдали г-на Золя». Однако суд над Золя скорее стал победой для Дрейфусаров. Действительно, дело и его противоречия широко обсуждались на протяжении всего процесса, особенно военными. Кроме того, жестокие нападки на Золу и несправедливость осуждения Дрейфуса укрепили приверженность Дрейфусаров. Стефан Малларме заявил: «Я восхищен поступками Золя», а Жюль Ренар написал в своем дневнике: «С сегодняшнего вечера я держусь за Республику, которая внушает мне уважение, нежность, которой я не знаю. Я заявляю, что справедливость-самое прекрасное слово в языке людей, и я должен плакать, если люди больше не понимают его». Сенатор Людовик Трарье и католический юрист Поль Виолле основали Лигу защиты прав человека. Дело Золя привело к перегруппировке интеллектуальных сил в два противоборствующих лагеря даже в большей степени, чем дело Дрейфуса. 2 апреля 1898 года обращение в Верховный суд получило положительный ответ. Это было первое вмешательство суда в дело. Суд удовлетворил апелляцию на формальном основании, что, поскольку предполагаемая клевета была направлена против военного суда, а не против министра, именно военный суд должен был подать жалобу. Генеральный прокурор Манау поддержал пересмотр дела Дрейфуса и решительно выступил против антисемитов. Поэтому судьи военного суда, против которых Золя выступал, возбудили против него новый иск за клевету. Дело было передано в суд присяжных Сены-и-Уазы в Версале, где общественность считалась более благосклонной к армии и более националистической. 23 мая 1898 года на первом слушании г-н Лабори подал апелляцию в Верховный суд по поводу изменения юрисдикции, который отложил судебное разбирательство и перенес слушание на 18 июля 1898 года. Лабори посоветовал Золя покинуть Францию и отправиться в Англию до окончания судебного процесса, что писатель и сделал, уехав в Англию на годичную ссылку. Подсудимые были снова признаны виновными. Что касается полковника Пикара, он снова оказался в тюрьме. В 1898 году в городах по всей материковой Франции вспыхнули антисемитские беспорядки и бунты, в основном в январе и феврале. Антисемитские бунты предшествовали делу Дрейфуса и были почти традицией на Востоке, которую «эльзасцы соблюдали при начале любой революции во Франции». Но беспорядки 1898 года были гораздо более масштабными. В 55 населенных пунктах произошло три волны беспорядков: первая закончилась на неделе 23 января; вторая волна-на следующей неделе; и третья волна-с 23 по 28 февраля; эти волны и другие инциденты в общей сложности привели к 69 бунтам или беспорядкам по всей стране. Кроме того, беспорядки произошли в Алжире с 18 по 25 января. Демонстранты во время этих беспорядков бросали камни, скандировали лозунги, нападали на еврейскую собственность, а иногда и на евреев, и оказывали сопротивление попыткам полиции их остановить. Мэры призвали к спокойствию, и для подавления беспорядков были привлечены войска, включая кавалерию. Золя вышел 13 января, и большинство историков считают, что беспорядки были спонтанной реакцией на его публикацию и на последующий суд над Золя. Пресса сообщала, что «бурные демонстрации вспыхивали почти каждый день». Префекты или полиция в разных городах отмечали демонстрации в своих населенных пунктах и связывали их с «кампанией, проводимой в поддержку бывшего капитана Дрейфуса», или с «вмешательством господина Золя», или с самим судом над Золя, который, «по-видимому, спровоцировал антисемитские демонстрации». В Париже демонстрации вокруг суда над Золя были частыми и иногда сопровождались насилием. Роже Мартин дю Гар сообщал, что «людей с еврейскими чертами лица хватали, окружали и избивали обезумевшие юноши, которые танцевали вокруг них, размахивая горящими факелами, сделанными из свернутых экземпляров «Авроры»». Однако бурная реакция на дело Дрейфуса и особенно на процесс над Золя была лишь отчасти спонтанной. В десятке городов, включая Нант, Лилль и Гавр, на улицах появились антисемитские плакаты, и вскоре после этого последовали беспорядки. В Сент-Этьене плакаты гласили: «Подражайте своим братьям из Парижа, Лиона, Марселя, Нанта, Тулузы … присоединяйтесь к ним в демонстрации против коварных нападок на Нацию». В Кане, Марселе и других городах беспорядки последовали за антисемитскими речами или собраниями, такими как собрание, организованное Комитетом религиозной и социальной защиты в Кане. Оправдание Эстерхази, осуждение Эмиля Золя и Жоржа Пикара, а также продолжающееся пребывание невиновного человека в тюрьме оказали значительное влияние на национальном и международном уровнях. Франция была разоблачена как произвольное государство, противоречащее своим основополагающим республиканским принципам. Антисемитизм значительно усилился, и беспорядки были обычным явлением на протяжении всего 1898 года. Однако политики по-прежнему отрицали это дело. В апреле и мае 1898 года они были в основном озабочены выборами, на которых Жорес потерял свое место в Кармо. Большинство было умеренным, хотя парламентская группа в Палате представителей придерживалась антисемитских взглядов. Тем не менее, дело Дрейфусаров возобновилось. Годефруа Каваньяк, новый министр войны и ярый сторонник антиревизионизма, непременно хотел доказать вину Дрейфуса и оттуда «задушить» Эстерхази, которого он считал «патологическим лжецом и шантажистом». Он был абсолютно убежден в виновности Дрейфуса, убежденность, подкрепленная легендой о признании (после встречи с главным свидетелем, капитаном Лебрюн-Рено). Каваньяк обладал честностью непреклонного доктринера, но совершенно не знал всей глубины дела-Генеральный штаб держал его в неведении. Он был удивлен, узнав, что все документы, на которых основывалось обвинение, не были профессионально оценены и что Буадеффр «абсолютно доверял» Анри. Каваньяк решил провести расследование-в своем кабинете, со своими помощниками-и извлек секретное досье, которое теперь содержало 365 документов. 4 апреля газета Le Siecle опубликовала «Письмо дипломата» (Lettre d'un Diplomate), первый из четырех документов, имевших решающее значение для разоблачения вины Эстерхази и позволивших делу Дрейфусаров вернуть инициативу, утраченную после осуждения Золя. Секретная информация была предоставлена Золя, который получил ее от Оскара Уайльда; Уайльд получил ее от своего лучшего друга Карлоса Блэкера, близкого друга Алессандро Паниццарди. 7 июля 1898 года во время допроса в Национальном собрании Каваньяк сообщил о трех пунктах, «подавляющих тысячу», два из которых не имели отношения к делу. Третий был «фальшивым Генриом». Речь Каваньяка произвела впечатление: депутаты устроили ему овацию и проголосовали за то, чтобы выставить копии трех документов в 36 000 коммунах Франции. Противники Дрейфуса одержали победу, но Каваньяк косвенно признал, что защита Дрейфуса не имела доступа ко всем доказательствам. Заявление Люси Дрейфус об аннулировании стало допустимым. На следующий день Пикар заявил в газете Le Temps председателю совета: «Я могу доказать в суде компетентной юрисдикции, что два документа, датированные 1894 годом, не могут быть приписаны Дрейфусу, а документ, датированный 1896 годом, имеет все признаки подделки», за что был приговорен к одиннадцати месяцам тюремного заключения. Вечером 13 августа 1898 года Луи Кюнье, работавший в кабинете Каваньяка, при свете лампы заметил, что цвет линий в верхнем и нижнем колонтитулах «поддельного документа Генри» не соответствует центральной части документа. Каваньяк все еще пытался найти логические причины вины и осуждения Дрейфуса, но не молчал об этом открытии. Была создана следственная комиссия для расследования дела Эстерхази, перед которой он впал в панику и признался майору дю Пати де Кламу в своих секретных докладах. Был раскрыт сговор между Генеральным штабом и предателем. 30 августа 1898 года Каваньяк смирился с необходимостью требовать объяснений от полковника Генри в присутствии Буадеффра и Гонса. После часа допроса самим министром Генри сломался и сделал полное признание.  Он был арестован в крепости Мон-Валерьен, где на следующий день покончил с собой, перерезав себе горло бритвой. Запрос на пересмотр дела, поданный Люси Дрейфус, не мог быть отклонен. Тем не менее, Каваньяк сказал: «Меньше, чем когда-либо!», но председатель совета Анри Бриссон вынудил его уйти в отставку. Несмотря на его, по-видимому, совершенно невольную роль в пересмотре дела 1894 года, Каваньяк оставался убежденным в виновности Дрейфус и сделал заявление, уничижительное и оскорбительное для Дрейфус, на процессе в Ренне. Антиревизионисты не считали себя побежденными. 6 сентября 1898 года Шарль Моррас опубликовал в газете La Gazette de France панегирик Генриу, в котором назвал его «героическим слугой великих интересов государства». Антисемитская газета Дрюмона La Libre Parole распространяла идею «патриотической подделки» («faux patriotique»). В декабре та же газета начала сбор средств в пользу его вдовы на возведение памятника Генриу. Каждое пожертвование сопровождалось едкими, часто оскорбительными, замечаниями в адрес Дрейфуса, Дрейфусардов и евреев. Около 14 000 подписчиков, включая 53 депутата, отправили 131 000 франков. 3 сентября 1898 года Бриссон, президент совета, призвал Матье Дрейфуса подать заявление о пересмотре решения военного суда 1894 года. Правительство передало дело в Верховный суд для получения заключения о результатах разбирательства за последние четыре года. Франция была полностью разделена на две части, но несколько моментов остаются ясными: еврейская община была мало вовлечена, интеллектуалы не все были сторонниками Дрейфуса Примечание 16, протестанты были разделены, а марксисты отказались поддерживать Дрейфуса. Раскол вышел за рамки религии и социального происхождения, как показано в карикатуре Карана д'Аша «Семейный ужин»: перед фразой «Прежде всего, никогда не говорите об этом!»; после фразы «Они говорили об этом». Генри был мертв, Буадеффр подал в отставку, Гонс больше не обладал властью, а Дю Пати был серьезно скомпрометирован Эстерхази: для заговорщиков это был провал. Правительство оказалось между двух огней: националистическим давлением на улицах и высшим командованием. Каваньяк, подавший в отставку за продолжение распространения своего анти-дрейфусарского видения дела, стал лидером анти-ревизионистского движения. Генерал Зурлинден, сменивший его и находившийся под влиянием Генерального штаба, 10 сентября 1898 года на обзоре высказал отрицательное мнение, утешая экстремистскую прессу словами: «Обзор означает войну». Упрямство правительства, проголосовавшего за возвращение в Верховный суд 26 сентября 1898 года, привело к отставке Зурлиндена, которого вскоре заменил генерал Шануан. Когда Шануана допросили в Палате представителей, он подал в отставку; Бриссону было отказано в доверии, и он также был вынужден уйти в отставку. Нестабильность на уровне министров вызвала некоторую нестабильность в правительстве. 1 ноября 1898 года на место Бриссона был назначен прогрессивист Шарль Дюпюи. В 1894 году он освещал действия генерала Мерсье в начале дела Дрейфуса , а четыре года спустя объявил, что будет следовать решению Верховного суда, тем самым перекрыв путь тем, кто хотел подавить пересмотр и лишить суд полномочий. 5 декабря 1898 года в тени дебатов в Палате представителей о передаче «секретного дела» в Верховный суд напряжение еще больше возросло. Оскорбления, инвективы и другие проявления националистического насилия уступили место угрозам восстания. Поль Деруле заявил: «Если должна быть гражданская война, пусть так и будет». Одновременно с этим в самом сердце Верховного суда возник новый кризис, поскольку Кене де Борепер, председатель Гражданской палаты, обвинил Уголовную палату в дрейфусизме в прессе. Он подал в отставку 8 января 1899 года как герой националистического дела. Этот кризис привел к разделению Уголовного отдела в пользу объединенных палат. Это стало препятствием для пересмотра. В 1899 году дело Дрейфуса все больше и больше занимало политическую сцену. 16 февраля 1899 года Феликс Фор, президент Франции и яростный противник обзора, скончался от сердечного приступа. Эмиль Лубе был избран президентом, что стало шагом вперед для дела обзора. 23 февраля 1899 года на похоронах Фора Поль Деруле, депутат от Патриотической лиги, попытался совершить государственный переворот в Елисейском дворце. Это не удалось, так как он не получил поддержки военных. 4 июня 1899 года Лубе подвергся нападению на ипподроме Лоншан. Эти провокации, а также постоянные демонстрации крайне правых, хотя и никогда не ставили Республику под угрозу, вызвали всплеск республиканизма, приведший к формированию «правительства республиканской обороны» вокруг Вальдека-Руссо 22 июня 1899 года. Центр французской политики, включая Раймона Пуанкаре, сплотился на стороне проревизионистов. Прогрессивные республиканцы, выступавшие против Дрейфуса, такие как Жюль Мелин, были полностью отвергнуты. Дело Дрейфуса привело к явной реорганизации французского политического ландшафта. Верховный суд рассматривал дело Дрейфуса в контексте кампаний в прессе против Уголовного отдела, поскольку судей постоянно очерняли в националистических газетах из-за панамских скандалов. 26 сентября 1898 года, после голосования Кабинета министров, министр юстиции подал апелляцию в Верховный суд. 29 октября 1898 года, после представления отчета регистратора Альфонса Барда, Уголовная палата суда заявила, что «заявление является приемлемым и будет продолжено дополнительное расследование». Председательствовал судья Луи Лоу. Он подвергся жестокой кампании антисемитских оскорблений из-за того, что, будучи эльзасским протестантом, был обвинен в дезертирстве и запятнан прусской оккупацией. Несмотря на покорное молчание Мерсье, Билло, Зурлиндена и Роже, которые прикрывались авторитетом «уже осужден» и «государственной тайны», понимание дела росло. Каваньяк давал показания в течение двух дней, но не смог доказать вину Дрейфуса. Напротив, он невольно оправдал его, продемонстрировав точную дату вынесения решения (август 1894 года). Пикар затем продемонстрировал все механизмы ошибки, а затем и заговора.  В решении от 8 декабря 1898 года в ответ на его заявление о лишении полномочий Пикар был защищен от военного суда Уголовным отделом Верховного суда. Это стало новым препятствием для желаний Генерального штаба. Во время этого события разразилась новая яростная антисемитская кампания в прессе, а газета L'Aurore 29 октября 1898 года опубликовала статью под названием «Победа» в том же стиле, что и «Я обвиняю...!». Работа по расследованию еще должна была быть возвращена Уголовному отделу. «Секретное дело» было проанализировано с 30 декабря 1898 года, и Уголовный отдел запросил раскрытие дипломатических документов, что было удовлетворено. 9 февраля 1899 года Уголовный отдел представил свой отчет, выделив два важных факта: было точно известно, что Эстерхази использовал тот же документ, что и в бордеро, и что секретное дело было полностью недействительным. Эти два важных события сами по себе положили конец всем разбирательствам против Альфреда Дрейфуса. Параллельно президент Мазо провел расследование в Уголовном отделе, которое привело к его изъятию, «чтобы не только возложить на него всю ответственность за окончательное решение», но и защитить Уголовный отдел от действий, вытекающих из его отчета. 28 февраля 1899 года Вальдек-Руссо выступил перед Сенатом и осудил «моральный заговор» внутри правительства и на улицах. Пересмотр дела стал неизбежен. 1 марта 1899 года Алексис Балло-Бопре, новый председатель Гражданской палаты Верховного суда, был назначен секретарем для рассмотрения заявления о пересмотре. Он взял на себя юридическое дело и принял решение о проведении дальнейшего расследования. Были опрошены десять дополнительных свидетелей, что еще больше ослабило версию Генерального штаба. В заключительном обсуждении председатель Балло-Бопре продемонстрировал нелепость бордеро, которое было единственным доказательством против Дрейфуса. Прокурор Манау поддержал точку зрения председателя. Морнар, представлявший Люси Дрейфус, выступил без каких-либо затруднений или возражений со стороны обвинения. 3 июня 1899 года объединенные палаты Верховного суда в ходе официального слушания отменили решение 1894 года. Дело было передано в Военный суд Ренна. Этим решением Верховный суд утвердил себя в качестве абсолютной власти, способной противостоять военной и политической власти. Для многих сторонников Дрейфуса это решение стало прелюдией к оправданию капитана; они забыли учесть, что судить снова будет армия. Суд, отменяя решение, полагался на юридическую автономию военного суда, не принимая во внимание законы корпоративного духа. Ханна Арендт писала, что страх перед международным бойкотом Парижской выставки 1900 года «объединил расколотую страну, склонил парламент к пересмотру дела и в конечном итоге примирил разрозненные элементы» Франции таким образом, каким «ежедневные редакционные статьи Клемансо, пафос Золя, речи Жореса и народная ненависть к духовенству и аристократии» не смогли этого сделать. Альфред Дрейфус никоим образом не знал о том, что происходило за тысячи километров от него. Он также не знал о планах, разработанных для того, чтобы гарантировать, что он никогда не сможет вернуться, или о преданности бесчисленных мужчин и женщин его делу. Тюремная администрация фильтровала информацию, считавшуюся конфиденциальной. В конце 1898 года он с изумлением узнал о реальных масштабах дела, о котором ничего не знал: обвинение его брата против Эстерхази, оправдание предателя, признание и самоубийство Генриа, а также ознакомление с протоколом расследования Верховного суда, который он получил через два месяца после его публикации. 5 июня 1899 года Альфред Дрейфус был уведомлен о решении Верховного суда по приговору 1894 года. 9 июня 1899 года он покинул остров Дьявола, направляясь во Францию, но был заперт в каюте, как будто был виновен, хотя на самом деле уже не был. Он высадился 30 июня 1899 года в Порт-Халигене на полуострове Киберон в условиях строжайшей секретности, совершив «тайное и ночное возвращение». После пяти лет заключения он оказался на родной земле, но с 1 июля 1899 года был немедленно заключен в военную тюрьму в Ренне. 7 августа 1899 года он был передан под стражу в военный суд столицы Бретани. Генерал Мерсье, защитник противников Дрейфуса, постоянно вмешивался в прессу, чтобы подтвердить правильность первого приговора: Дрейфус, несомненно, виновен. Однако сразу же в защите Дрейфуса возникло несогласие. Два его адвоката фактически придерживались противоположных стратегий. Деманж хотел занять оборонительную позицию и просто добиться оправдания Дрейфуса. Лабори, блестящий адвокат, которому было всего 35 лет, хотел перейти в наступление, поставить перед собой более высокую цель, разгромить и публично унизить Генеральный штаб. Матье Дрейфус же представлял себе взаимодополняемость между двумя адвокатами. Ход судебного процесса выявил разобщенность, которая пошла на пользу обвинению с такой слабой защитой. Судебный процесс начался 7 августа 1899 года в атмосфере крайней напряженности. Ренн находился в состоянии осады. Судьи военного суда находились под давлением. Эстерхази, признавший авторство бордеро, находился в изгнании в Англии. Он и Дю Пати были освобождены от ответственности. При появлении Дрейфуса эмоции накалились. Его внешний вид беспокоил его сторонников и некоторых противников. Несмотря на ухудшение физического состояния, он полностью освоил документы, собранные всего за несколько недель. Весь Генеральный штаб дал показания против Дрейфуса, не предоставив никаких доказательств. Они упорно считали недействительными признания Анри и Эстерхази. Судебный процесс даже вышел из-под контроля до такой степени, что решения Верховного суда не были приняты во внимание. Они обсуждали, в частности, бордеро, которое являлось доказательством вины Эстерхази. Тем не менее, Мерсье освистали в конце слушания. Националистическая пресса и противники Дрейфуса могли лишь строить предположения о его молчании по поводу «неопровержимых доказательств» (псевдозаписки, составленной императором Вильгельмом II, которую никто никогда не увидит в качестве доказательства), о которых он продолжал сообщать до начала суда. 14 августа 1899 года Лабори направлялся в суд, когда в него выстрелил в спину экстремист, которому удалось скрыться и которого так и не нашли. Адвокат отсутствовал на переговорах более недели в решающий момент допроса свидетелей. 22 августа 1899 года его состояние улучшилось, и он вернулся. Инциденты между двумя адвокатами Дрейфуса участились. Лабори упрекал Деманжа в чрезмерной осторожности. Правительство, столкнувшись с ужесточением военной позиции, все еще имело два способа повлиять на события: потребовать показаний от Германии или отказаться от обвинения. Однако эти переговоры на заднем плане не принесли результата. Немецкое посольство направило правительству вежливый отказ. Министр войны, генерал Гастон де Галлиффе, почтительно передал майору Луи Каррье, правительственному комиссару. Он попросил его действовать в духе пересмотренного решения Верховного суда. Офицер сделал вид, что не понимает намека, и помог адвокату-националисту Оффрею составить обвинительный акт против Дрейфуса. Защите нужно было принять решение, поскольку исход дела выглядел неблагоприятным, несмотря на доказательства отсутствия обвинений против подсудимого. От имени председателя совета Пьера Вальдека-Руссо, при содействии Золя и Жореса, Лабори убедили отказаться от своих доводов, чтобы не оскорбить военных. Они решили рискнуть примирением в обмен на оправдание, которое, казалось, обещало правительство. Господин Деманж, в одиночку и без иллюзий, продолжил защиту Дрейфуса в атмосфере гражданской войны. В Париже были арестованы антисемитские и националистические агитаторы Отейля. Жюль Герен и те, кто бежал и укрывался в форте Шаброль, подверглись избиениям со стороны полиции. 9 сентября 1899 года суд вынес свой вердикт: Дрейфус был признан виновным в государственной измене, но «с смягчающими обстоятельствами» (пятью голосами против двух) и приговорен к десяти годам лишения свободы и дальнейшему унижению. Вопреки видимости, этот вердикт был близок к оправданию всего одним голосом. Военный кодекс принял принцип, согласно которому голос меньшинства-три голоса против четырех-считается оправданием. На следующий день после вынесения приговора Альфред Дрейфус, после долгих колебаний, подал апелляцию на пересмотр дела. Вальдек-Руссо, оказавшись в затруднительном положении, впервые рассмотрел возможность помилования. Дрейфусу пришлось признать свою вину. Измученный, слишком долго находившийся вдали от семьи, он согласился. Указ был подписан президентом Эмилем Лубе 19 сентября 1899 года, и Дрейфус был освобожден 21 сентября 1899 года. Многие сторонники Дрейфуса были разочарованы этим последним актом. Общественное мнение встретило этот вывод равнодушно. Франция хотела гражданского мира и гармонии накануне Всемирной выставки 1900 года и перед большой борьбой, которую Республика собиралась вести за свободу ассоциаций и секуляризм. Именно в этом духе 17 ноября 1899 года Вальдек-Руссо внес на рассмотрение закон об амнистии, охватывающий «все уголовные деяния или проступки, связанные с делом Дрейфуса или включенные в судебное преследование по одному из этих деяний», исключая только самого Альфреда Дрейфуса, которому было даровано помилование, дающее ему возможность добиваться оправдания. Многие сторонники Дрейфуса протестовали, поскольку это освобождало от (дальнейшего) наказания не только Золя и Пикара, но и защищало настоящих виновников. Несмотря на эти массовые протесты, законопроект был принят. Реакция во Франции была резкой, выражавшейся в «шоке и печали» в лагере ревизионистов. Другие реакции свидетельствовали о том, что «вердикт о примирении», вынесенный судьями, был понят и принят населением. Республиканцы стремились прежде всего к социальному миру и к тому, чтобы перевернуть страницу этого чрезвычайно затянувшегося и противоречивого дела. Также в провинциях было очень мало демонстраций, в то время как в Париже сохранялась некоторая напряженность. В военной сфере примирение также имело важное значение. Двое из семи судей проголосовали за оправдание. Они отказались подчиниться подразумеваемому военному приказу. Это также было очевидно. Обращаясь к армии, Галлифет объявил: «Дело закрыто». Антифранцузские демонстрации прошли в двадцати зарубежных столицах, и пресса была возмущена. Реакции были двоякими. Норвежский композитор Эдвард Григ в знак протеста отменил свои концерты во Франции. Британцы, как легалисты, сосредоточились на шпионаже и довольно резко оспорили это обвинение, лишенное позитивных аргументов в его формулировке. Таким образом, доклад лорда- главного судьи Англии, лорда Рассела из Киллоуэна, от 16 сентября 1899 года стал символом глобального влияния этого дела в Соединенном Королевстве. Рассел, который отправился в Ренн в качестве наблюдателя, критиковал слабости Военного суда: Военные судьи не были знакомы с законом или уголовным процессом. Им не хватало опыта и навыков, чтобы увидеть доказательства за доказательствами. Они тонули в предрассудках и действовали в соответствии с тем, что считали честью армии. Впечатленные, полные уважения к своим начальникам, они придавали слишком большое значение хрупким обвинениям, выдвинутым только против обвиняемого. Таким образом, он заключил: «Ведь можно было с уверенностью предсказать, что если бы пересмотр дела состоялся в Кассационном суде, Дрейфус сейчас был бы свободным человеком. В Германии и Италии, двух странах, против которых Дрейфуса было подано множество исков, царило облегчение. Даже если германский император сожалел о том, что невиновность Дрейфуса не была признана, нормализация будущих франко-германских отношений рассматривалась как долгожданное послабление. Дипломатия между тремя державами, при поддержке Великобритании, стремилась к смягчению обстановки, которая вновь ухудшилась накануне Первой мировой войны. Это судебное решение также имело неблагоприятные последствия для отношений между семьей Дрейфус и ветвью ультра-Дрейфусаров. Фернан Лабори, Жорес и Клемансо, с согласия Пикара, открыто обвинили Альфреда Дрейфуса в принятии помилования и лишь мягком протесте против закона об амнистии. Желая избежать третьего судебного разбирательства, правительство после долгих колебаний решило помиловать Дрейфуса указом, подписанным президентом Эмилем Лубе 19 сентября 1899 года. Дрейфус не был признан невиновным. Процесс реабилитации завершился лишь шесть лет спустя, когда страсти утихли. В этот период появилось множество книг. Помимо мемуаров Альфреда Дрейфуса, Рейнах опубликовал свою «Историю дела Дрейфуса», а Жорес-«Доказательства». Что касается Золя, он написал третье из своих Евангелий: «Истина». Даже Эстерхази воспользовался его секретами и продал консулу Франции несколько разных версий текста его заявления. 29 сентября 1902 года Золя, инициатор «Дела» и первый из интеллектуалов-дрейфусаров, умер от удушья дымом из дымохода. Его жена, Александрина, чудом избежала смерти. 196 Это стало шоком для клана Дрейфусаров. Анатоль Франс, потребовавший присутствия Дрейфуса на похоронах, в то время как начальник полиции хотел его отсутствия, «чтобы избежать проблем», зачитал свою похоронную речь в честь автора «Я обвиняю…!». В 1953 году газета Liberation опубликовала предсмертное признание парижского кровельщика в том, что он убил Золя, заблокировав дымоход его дома. На выборах 1902 года победу одержали левые. Жан Жорес был переизбран и 7 апреля 1903 года возобновил расследование, в то время как Франция считала, что дело навсегда забыто. В своей речи Жорес упомянул длинный список ложных утверждений, которыми было изобиловало дело Дрейфуса, и особо выделил два момента. Во-первых, письмо об отставке Пелье, написанное в очень резких выражениях. С юридической точки зрения, оно представляло собой признание сговора Генерального штаба: Она обманывает людей без чести и больше не может полагаться на доверие подчиненных, без которого командование невозможно. Что касается меня, я не могу доверять ни одному из своих начальников, которые занимались ложью, я прошу об отставке. Кроме того, записка якобы была аннотирована (кайзером Вильгельмом II), на что генерал Мерсье ссылался на процессе в Ренне, который, как сообщала пресса, повлиял на судей Военного суда. Учитывая эти события, генерал Луи Андре, новый министр войны, по инициативе Эмиля Комба и при содействии судей возглавил расследование. Расследование проводил капитан Антуан Луи Тарж, помощник министра. В ходе обысков в отделе статистики он обнаружил многочисленные документы, большинство из которых явно были сфабрикованы. В ноябре 1903 года министр войны представил министру юстиции доклад. Это соответствовало установленным правилам, поскольку министр обнаружил ошибку, допущенную Военным судом. Это стало началом нового расследования, возглавляемого юристом Людовиком Трарье, основателем Лиги прав человека, которое должно было занять два года. 1904-05 годы были посвящены различным юридическим этапам в Кассационном суде. Суд выделил три события (основания) для пересмотра дела: доказательство фальсификации телеграммы Паниццарди, доказательство изменения даты в документе в ходе судебного разбирательства 1894 года и доказательство того факта, что Дрейфус не удалил протоколы, касающиеся тяжелой артиллерии в армии. Что касается написания бордеро, суд был особенно суров к Альфонсу Бертильону, который «неправильно рассуждал на основе поддельных документов». В отчете указывалось, что автором текста, несомненно, был Эстерхази, и что последний впоследствии также признался в этом. Наконец, суд продемонстрировал посредством всестороннего и профессионального анализа бордеро тщетность этой чисто интеллектуальной конструкции, а комиссия из четырех человек во главе с генералом артиллерии, генералом Себертом, заявила, что «крайне маловероятно, что офицер артиллерии мог написать это послание». 9 марта 1905 года генеральный прокурор Бодуэн представил 800-страничный доклад, в котором потребовал отмены обвинительных приговоров без дальнейшего обращения в другой суд и осудил армию. Он начал процесс ликвидации системы военной юстиции, который завершился только в 1982 году. Лишь 12 июля 1906 года Кассационный суд единогласно отменил приговор без обращения к военному процессу в Ренне в 1899 году и объявил о «конце реабилитации капитана Дрейфуса». Противники Дрейфуса протестовали против этой поспешной реабилитации. Цель, очевидно, была политической: завершить дело и наконец перевернуть страницу. Ничто не могло поколебать убежденность противников Дрейфуса. Этот метод был самым прямым и самым окончательным. Отмена решения суда положила конец не только событиям в Ренне, но и всей цепочке предшествующих действий, начиная с приказа о предъявлении обвинения, отданного генералом Соссье в 1894 году. Суд сосредоточился только на правовых аспектах и отметил, что Дрейфус не был обязан предстать перед военным судом по той простой причине, что этого никогда не должно было произойти из-за полного отсутствия обвинений. Поскольку в конечном счете обвинение против Дрейфуса не имеет под собой никаких оснований, и отмена решения Военного суда не оставляет ничего, что можно было бы считать преступлением или проступком, следовательно, применение заключительного абзаца статьи 445 не должно подразумевать передачу дела в другой суд. Дрейфус был восстановлен в армии в звании майора артиллерии по закону 13 июля 1906 года. Это отражало звание, до которого он мог бы разумно дослужиться, если бы его карьера не была прервана ложными обвинениями против него. Однако Дрейфус и его сторонники были разочарованы тем, что его пятилетнее заключение не было учтено при восстановлении его карьеры, и что его повышение до майора было отнесено задним числом только к 10 июля 1903 года. Это решение заблокировало любую надежду на карьеру, достойную его прошлых успехов до ареста в 1894 году. После года службы в качестве командира артиллерийского склада в форте Неф-де-Винсенн майор Дрейфус вышел в отставку в июне 1907 года; это решение было принято отчасти из-за рецидивирующих тропических лихорадок и хронической усталости, вызванной напряжением от заключения. 4 июня 1908 года, по случаю переноса праха Эмиля Золя в Пантеон, Альфред Дрейфус стал мишенью нападения. Луи Грегори, крайне правый журналист и помощник Дрюмона, произвел два выстрела из револьвера и слегка ранил Дрейфуса в руку. Он сделал это от имени «Французского действия» (Action Francaise) не только для того, чтобы сорвать церемонию в память о «двух предателях» Золя и Дрейфусе, но и для того, чтобы переделать суд над Дрейфусом, проведя новый процесс, своего рода месть. Суд проходил в Сене, где Грегори был оправдан-это стало последним в длинной череде судебных нарушений. Это стало поводом для новых антисемитских беспорядков, которые правительство подавило без особого энтузиазма. Будучи офицером резерва, Дрейфус участвовал в Первой мировой войне 1914-1918 годов, занимая должность начальника артиллерийского склада в укрепленном лагере под Парижем и командира колонны снабжения. В 1917 году он принимал участие в боевых действиях на Шемен-де-Дам и Вердене. Помимо майора Дю Пати де Клама, Дрейфус был единственным офицером, непосредственно участвовавшим в событиях, который служил в армии. После присвоения ему звания кавалера Ордена Почетного легиона в 1906 году, Дрейфус был произведен в офицеры Ордена Почетного легиона в 1919 году. Его сын, Пьер Дрейфус, также служил в Первой мировой войне артиллерийским офицером и был награжден Военным крестом. Два племянника Альфреда Дрейфуса также воевали артиллерийскими офицерами во французской армии и оба погибли. То же самое артиллерийское орудие (Obusier de 120 mm C modele 1890), секреты которого, как утверждалось, Дрейфус раскрыл немцам, было среди тех, которые использовались для сдерживания первых немецких наступлений. Он закончил свою военную карьеру в звании полковника. Дрейфус умер 12 июля 1935 года в возрасте семидесяти пяти лет. Его похоронная процессия прошла сквозь ряды, собравшиеся на празднование Дня взятия Бастилии на площади Согласия, и он был похоронен на кладбище Монпарнас. Полковник Пикар также был официально реабилитирован и вновь принят в армию в звании бригадного генерала. Пикар был министром войны с 1906 по 1909 год в первом правительстве Клемансо; он умер в январе 1914 года в результате несчастного случая во время верховой езды. 21 июля 1935 года газета «Нью-Йорк Таймс» опубликовала статью Уолтера Литтлфилда под заголовком «Дрейфус не знал, что в конце концов стал жертвой заговора …». Статья занимает две полные страницы и начинается с утверждения, что правда не могла быть опубликована при жизни Дрейфуса, «потому что при его жизни это причинило бы ему боль и обиду». Для некоторых дело Дрейфуса ознаменовало собой превращение французского общества в общество, истерзанное страданиями. Пострадали все слои общества; некоторые были опустошены. По словам современного историка Катрин Шультейс: Непреходящее значение дела Дрейфуса... заключается в его явном воплощении множества повествований и множества нитей исторической причинно-следственной связи. Оно показывает, как давние убеждения и противоречия могут трансформироваться... в мощную силу, которая меняет политический и культурный ландшафт на десятилетия. В интересах углубления нашего понимания... сложность этой трансформации следует признавать и анализировать, а не упаковывать в моральную или политическую форму. Дело Дрейфуса обострило противостояние двух сторон Франции. Однако, по мнению большинства историков, это противостояние послужило республиканскому порядку. Действительно, произошло укрепление парламентской демократии и крах монархических и реакционных сил. Чрезмерное насилие националистических партий объединило республиканцев в единый фронт, который пресек попытки вернуться к старому порядку. В краткосрочной перспективе прогрессивные политические силы, сформировавшиеся на выборах 1893 года и подтвержденные в 1898 году в результате дела Дрейфуса, исчезли в 1899 году. Шокирующие судебные процессы над Эстерхази и Золя создали политику Дрейфуса, целью которой было развитие республиканского самосознания и борьба с авторитарным национализмом, проявившимся во время этого дела. Бесконтрольный рост популистского национализма стал еще одним важным результатом этого события во французской политике, хотя он и не был связан с делом Дрейфуса. Оно возникло из дела Буланже, 1886-1889 гг., и было сформировано в целостную теорию Морисом Барресом в 1892 году. Национализм переживал взлеты и падения, но сумел сохранить себя как политическую силу под названием, среди прочего, «Французское действие». В тот раз многие республиканцы сплотились вокруг Виши, без которого функционирование государства было бы нестабильным, что показало хрупкость республиканского института в экстремальных обстоятельствах. После освобождения Шарль Моррас, осужденный 25 января 1945 года за акты сотрудничества, воскликнул по поводу приговора: «Это месть Дрейфуса!». Другим результатом стала интеллектуальная мутация социализма. Жорес был поздним последователем Дрейфуса (январь 1898 г.) и был убежден революционными социалистами. Его приверженность стала непоколебимой наряду с Жоржем Клемансо и с 1899 года под влиянием Люсьена Эрра. В 1902 году родились две партии: Французская социалистическая партия, объединившая последователей Жореса; и Социалистическая партия Франции под влиянием Гесда и Ваяна. Обе партии объединились в 1905 году в качестве Французской секции Рабочего интернационала (SFIO). Кроме того, в 1901 году родилась Республиканская радикальная и радикально-социалистическая партия, первая современная политическая партия, задуманная как избирательная машина республиканской группы. Она имела постоянную структуру и опиралась на сети сторонников Дрейфуса. Одновременно с этим произошло создание Французской лиги за права человека, первоначально созданной для защиты Дрейфуса. Она была центром интеллектуальной левой и чрезвычайно активной в начале века, совестью гуманистического левого движения. В конечном итоге, на политической арене на рубеже веков произошло глубокое обновление политических деятелей, сопровождавшееся исчезновением великих республиканских фигур, начиная с Огюста Шеурера-Кестнера. Те, кто в конце века мог оказать значительное влияние на события, теперь исчезли, уступив место новым людям, чьей целью было реформирование и исправление ошибок и несправедливостей прошлого. Дело Дрейфуса создало трудности и заблокировало путь к улучшению отношений между Францией и Италией после таможенной войны, поскольку Италия была самой «дрейфусской» страной в Европе. В обществе антисемитизм был широко распространен. Существовавший еще до дела Дрейфуса, он проявился во время дела Буланжизма и панамских скандалов, но ограничивался интеллектуальной элитой. Дело Дрейфуса распространило ненависть к евреям по всем слоям общества, движение, которое, безусловно, началось с успеха «Еврейской Франции» Эдуарда Дрюмона в 1886 году. Затем оно значительно усилилось в результате различных юридических эпизодов и кампаний в прессе, продолжавшихся почти пятнадцать лет. С тех пор антисемитизм стал официальным явлением и поддерживался во многих кругах, включая рабочий класс. Кандидаты на парламентских выборах использовали антисемитизм как лозунг на парламентских выборах. Этот антисемитизм усилился в результате кризиса отделения церкви от государства в 1905 году, что, вероятно, привело к его пику во Франции. Антисемитские действия были разрешены с приходом к власти режима Виши, который позволил свободное и ничем не ограниченное выражение расовой ненависти. Еще одним социальным следствием стало усиление роли прессы. Впервые она оказала значительное влияние на французскую политическую жизнь. Можно было говорить о четвертом сословии, поскольку оно могло выполнять функции всех государственных органов. Особенно учитывая, что высокое качество редакционной работы прессы в основном обеспечивалось произведениями писателей и романистов, которые использовали газеты как революционный способ самовыражения. Сила прессы, безусловно, подталкивала политиков к действиям, примером чего является Мерсье, который, по-видимому, на процессе над Дрейфусом в 1894 году пытался угодить газете «La Libre Parole», которая яростно его критиковала. При этом роль прессы была ограничена размером тиража, влиятельного в Париже, но в меньшей степени по всей стране. Весь тираж национальной прессы, по-видимому, составлял около четырех с половиной миллионов экземпляров, реальное влияние которых было относительно сильным. Также оказывалась помощь благодаря изданию в 1899 году специальной газеты, предназначенной для координации борьбы (в лагере дрейфузардов), совместно с газетой «Народная ежедневная» Себастьяна Фора. Австро-венгерский журналист Теодор Герцль, по-видимому, был глубоко потрясен делом Дрейфуса, которое последовало за его дебютом в качестве корреспондента венской газеты «Neue Freie Presse», и присутствовал при унижении Дрейфуса в 1895 году. «Катализатором обращения Герцля обычно считается дело Дрейфуса, которое заставило его осознать невозможность существования евреев в Европе», хотя некоторые ученые считают, что Герцль, возможно, преувеличил влияние, которое дело Дрейфуса оказало на него. До волны антисемитизма, сопровождавшей унижение, Герцль был «убежден в необходимости решения еврейского вопроса», который стал для него «навязчивой идеей». В своей работе «Der Judenstaat» (Государство евреев) он считал, что: Если Франция-оплот эмансипации, прогресса и всеобщего социализма-может быть втянута в водоворот антисемитизма и позволить парижской толпе скандировать «Убить евреев!», где они снова смогут чувствовать себя в безопасности, если не в своей собственной стране? Ассимиляция не решает проблему, потому что мир неевреев этого не допустит, как это так ясно продемонстрировало дело Дрейфуса. Для Герцля это был огромный шок, ведь, прожив юность в Австрии, стране с антисемитскими настроениями, он выбрал Францию из-за ее гуманистического имиджа, который создавал впечатление убежища от экстремистских экстремизмов. Изначально он был ярым сторонником ассимиляции евреев в европейское нееврейское общество. Дело Дрейфуса потрясло взгляды Герцля на мир, и он полностью погрузился в небольшое движение, призывавшее к восстановлению еврейского государства на библейской родине, в Земле Израиля. Герцль быстро возглавил это движение. Он организовал 29 августа 1897 года Первый сионистский конгресс в Базеле и считается «изобретателем сионизма как реального политического движения». требуется указание авторства Теодор Герцль писал в своем дневнике (1 сентября 1897 г.): Если бы мне нужно было одним словом подытожить Базельский конгресс-которое я воздержусь произнести публично-это было бы так: В Базеле я основал еврейское государство. Если бы я произнес это вслух сегодня, в ответ раздался бы всеобщий смех. Возможно, через пять лет, а уж точно через пятьдесят, все это поймут. Дело Дрейфуса также стало поворотным моментом в жизни многих евреев из Западной и Центральной Европы, как и погромы 1881-82 годов для евреев Восточной Европы, поскольку многие евреи считали себя прежде всего французами. Однако евреи, несмотря на санкционированные государством усилия эмансипационного движения, никогда не были по-настоящему приняты в общество и часто считались чужаками и изгоями, даже когда они проявляли крайнюю преданность, мужественно сражаясь в войнах своих стран. В октябре 2021 года президент Франции Эммануэль Макрон открыл музей, посвященный делу Дрейфуса, в бывшем доме Золя в Медане, северо-западном пригороде Парижа. Он сказал, что ничто не может исправить унижения и несправедливость, которым подвергся Дрейфус, и «давайте не будем усугублять ситуацию, забывая, углубляя или повторяя их». В июне 2025 года французский парламент одобрил законопроект о присвоении Дрейфусу звания бригадного генерала. Эти заявления последовали за попытками французских крайне правых поставить под сомнение невиновность Дрейфуса. В 1994 году армейский полковник был уволен за публикацию статьи, в которой утверждалось, что Дрейфус виновен; адвокат крайне правого политика Жан-Мари Ле Пена ответил, что оправдание Дрейфуса «противоречит всей известной судебной практике». Эрик Земмур, крайне правый политический оппонент Макрона, который утверждал, что французский коллаборационистский лидер времен Второй мировой войны Филипп Петен, помогавший депортировать французских евреев в нацистские лагеря смерти, в некоторых случаях спасал им жизнь, неоднократно заявлял в 2021 году, что правда о Дрейфусе неясна, а его невиновность «неочевидна». Хотя Альфред Дрейфус в конечном итоге был оправдан по всем обвинениям, скандал и его последствия оказали долгосрочное влияние на французское общество. В XX и XXI веках дело Дрейфуса стало важной частью французской истории и предметом многочисленных общественных дебатов. Этот скандал использовался для обсуждения таких вопросов, как иммиграция, свобода вероисповедания, права меньшинств и сама Французская Республика. В последние годы дело Дрейфуса также использовалось для привлечения внимания к возрождению антисемитизма в Европе и для продвижения законодательства, защищающего права меньшинств по всему континенту. Французские законодатели предложили ряд законопроектов, которые расширяют защиту меньшинств, например, запрещают дискриминацию по этническому или религиозному признаку и предоставляют дополнительные ресурсы жертвам преступлений на почве ненависти. В 1985 году президент Франсуа Миттеран заказал статую Дрейфуса скульптору Луи Мительбергу. Ее планировалось установить в Военной школе, но министр обороны Шарль Эрну отказался выставлять ее там. Эрну утверждал, что это произошло потому, что Военная школа закрыта для публики, но широко распространено мнение, что это было сделано, чтобы избежать провокации армии. Миттеран не стал игнорировать решение своего министра, и статуя была установлена на бульваре Распай, № 116-118, у выхода со станции метро Нотр-Дам-де-Шам, где она находится и по сей день. Копия находится у входа в Парижский музей еврейского искусства и истории, где хранится Фонд Альфреда Дрейфуса, состоящий из более чем 2500 исторических документов, пожертвованных внуками капитана Дрейфуса. 12 июля 2006 года президент Жак Ширак провел официальную государственную церемонию, посвященную столетию официальной реабилитации Дрейфуса. В мероприятии приняли участие ныне живущие потомки Эмиля Золя и Альфреда Дрейфуса. Церемония состоялась в том же мощеном дворе парижской Военной школы, где капитан Дрейфус был официально лишен офицерского звания. Ширак заявил, что «борьба с темными силами нетерпимости и ненависти никогда не бывает окончательно выиграна», и назвал Дрейфуса «образцовым офицером» и «патриотом, страстно любившим Францию». Французское национальное собрание также провело мемориальную церемонию, посвященную столетию окончания дела. Она была проведена в память о законах 1906 года, которые восстановили в звании и повысили в звании как Дрейфуса, так и Пикара в конце дела Дрейфуса. В 2025 году президент Эммануэль Макрон объявил 12 июля ежегодным днем памяти Дрейфуса. В случае одобрения французским сенатом, первая дата празднования будет 2026 год, в ознаменование 120-й годовщины оправдания Дрейфуса Верховным судом Франции и подтверждения его невиновности. Список документов из Национального архива Франции, относящихся к делу Дрейфуса и предоставленных Министерством юстиции. Дело Дрейфуса отличается большим количеством книг, опубликованных на эту тему. Современная литература по этому делу публиковалась в период с 1894 по 1906 год. Началось все с брошюры Бернара Лазара, первого интеллектуала, придерживавшегося идей Дрейфуса. «Краткий пересказ дела Дрейфуса» Анри-Дютре Крозона, псевдонима полковника Ларпента, лежит в основе всей антидрейфусской литературы, начиная с этого дела и до наших дней. Автор развивает теорию заговора, подпитываемого еврейскими финансами, чтобы заставить Эстерхази обвинить себя в преступлении. Под научной оболочкой скрывается разработка теорий, лишенных доказательств и обоснования. Публикация заметок Шварцкоппена в 1930 году пролила свет на виновную роль Эстерхази в этом деле и одновременно оправдала Альфреда Дрейфуса, если такое оправдание было необходимо. Крайне правые ставили под сомнение ценность этих показаний, но большинство историков считают их достоверным источником, несмотря на некоторые неясности и неточности. Период оккупации накладывает завесу над этим делом. Освобождение и разоблачение Холокоста привели к глубокому переосмыслению всего дела Дрейфуса. Жак Кайзер (1946), затем Морис Палеолог (1955) и Анри Жискар д'Эстен (1960) возобновили расследование, не добившись значительных результатов-процесс, который в целом считается исторически недостаточным. Марсель Томас, главный куратор Национального архива, в 1961 году в своей книге «Дело без Дрейфуса», состоящей из двух томов, представил полный обзор истории этого дела, подкрепленный всеми доступными государственными и частными архивами. Его работа является основой всех последующих исторических исследований. Отражая возросший интерес к социальной истории, охвативший историков с 1960-70-х годов, Эрик Кам написал книгу «Дело Дрейфуса во французском обществе и политике» (1996), в которой анализирует социологию этого дела. Майкл Бернс в своей книге «Сельское общество и французская политика: буланжизм и дело Дрейфуса, 1886-1900» (1984) делает то же самое, но в более ограниченном объеме. Биография Альфреда Дрейфуса, написанная Винсентом Дюклером (2005), включает в себя на 1300 страницах полную переписку Альфреда и Люси Дрейфус с 1894 по 1899 год. Ранние авторы маргинализировали роль антисемитизма. Однако после публикации работ Жана-Дени Бредена «Дело: Дело Альфреда Дрейфуса» (1986) и Стивена Уилсона «Идеология и опыт: Антисемитизм во Франции во время дела Дрейфуса» (1982) больше внимания стало уделяться скрытому антисемитизму во французском обществе и его влиянию на развитие этого дела. В 1983 году юрист и историк Жан-Дени Бреден опубликовал книгу «Дело» («L'Affair»). Книга посвящена строго фактологическому изложению событий, подкрепленному документальными фактами и многогранным осмыслением различных аспектов произошедшего. В книге также впервые было раскрыто существование гомосексуальной переписки в рамках обвинения. Развивая статью 2008 года, опубликованную в журнале «La Revue d'histoire moderne et contemporaine», в 2012 году историки Пьер Жерве, Полин Перец и Пьер Штутен опубликовали книгу «Секретное досье дела Дрейфуса» («Le dossier secret de l'affaire Dreyfus»). Их исследование позволило установить первоначальное содержание секретного досье. Их тезис заключался в том, что историки игнорировали переписку Шварцкоппена и Паниццарди, и что гомосексуальность сыграла центральную роль в клевете на Дрейфуса. Дело Дрейфуса послужило основой для многих романов. Последнее произведение Эмиля Золя (1902), «Истина», переносит дело Дрейфуса в мир образования. Анатоль Франс опубликовал «Остров пингвинов» (1907), в шестой книге которого рассказывается об этом деле: «Дело о 80 000 связках сена». Рассказ Франца Кафки «В исправительной колонии» черпал вдохновение из «Острова Дьявола» и дебатов о справедливости и наказании, которые дело Дрейфуса вызвало во французском обществе. Марсель Пруст посвятил значительные отрывки своего второго, третьего и четвертого томов «В поисках утраченного времени» реакции парижского общества на дело Дрейфуса. Вклад внесли и другие авторы, такие как Роже Мартин дю Гар и Морис Баррес. Дело Дрейфуса началось в 1894 году, когда французские агенты обнаружили в мусорной корзине Максимилиана фон Шварцкоппена, военного атташе немецкого посольства в Париже, бордеро (подробный меморандум) с предложением получить французские военные секреты. Вину быстро возложили на Альфреда Дрейфуса, молодого французского артиллерийского офицера, проходившего обучение в генеральном штабе французской армии. Среди военных ведомств, реорганизованных после франко-прусской войны 1870 года, было французское контрразведывательное управление (замаскированное под «Статистический отдел»), возглавляемое подполковником Жаном Конрадом Сандхерром. Одной из его главных задач было наблюдение за немецким посольством. Посол, граф Мюнстер, дал слово чести, что его атташе воздержатся от подкупа французских офицеров и чиновников. Однако в «Статистическом отделе» было известно, что новый атташе, Максимилиан фон Шварцкоппен, вероятно, без ведома посла, продолжал платить шпионам и вел прямую переписку с Военным министерством в Берлине. Согласно сведениям бывшего испанского военного атташе Валькарлоса, Шварцкоппен и итальянский военный представитель, полковник Паниццарди, договорились об обмене результатами любых сделанных ими расследований. Чтобы следить за этим заговором, Управление контрразведки («Статистический отдел») заручилось помощью уборщицы, работавшей в немецком посольстве, некой Мари Бастиан. Мадам Бастиан, жена солдата Республиканской гвардии, была «вульгарной, глупой, совершенно неграмотной женщиной лет сорока», по словам ее начальника. Однако она была эльзасского происхождения и свободно говорила по-немецки. Ее наняли уборщицей в кабинет немецкого военного атташе Шварцкоппена. Мадам Бастиан тщательно собирала все обрывки бумаги, разорванные или наполовину сгоревшие, которые находила в мусорных корзинах или в камине кабинета Шварцкоппена. Она складывала их все в бумажный пакет и раз или два в месяц отвозила их или поручала отвезти в «Статистический отдел». Там обрывки тщательно соединяли и склеивали. Таким образом было установлено, что с 1892 года происходила утечка определенной секретной информации, касающейся национальной обороны. В конце концов, на высоком уровне во французском Генеральном штабе был сделан вывод о том, что предатель передавал конфиденциальную военную информацию в немецкое посольство в Париже. Летом 1894 года во французское контрразведывательное управление поступил документ, который оказался гораздо более тревожным, чем все предыдущие. Его извлекла из мусорной корзины военного атташе немецкого посольства Максимилиана фон Шварцкоппена французская шпионка и уборщица Мари Бастиан. Это был рукописный список потенциально доступных и крайне секретных французских военных документов. Он не был подписан и с тех пор получил уникальное название «бордеро». Этот список, написанный на так называемой «папире пелюр» (тонкой бумаге для заметок), разлинованной в квадраты и почти прозрачной, был порван сверху вниз в двух местах, но в остальном оставался целым. Рукописный текст присутствовал с обеих сторон страницы. Согласно официальной версии, которая долгое время считалась правдивой, документ прибыл обычным путем, через мадам Бастиан; однако внешний вид документа, который практически не был порван, делает эту историю маловероятной. Из других сведений следует, что письмо было извлечено в целости и сохранности из почтового ящика полковника Шварцкоппена в сторожке посольства и доставлено в офис агентом по имени Брукер, который ранее выступал посредником между мадам Бастиан и французской контрразведкой. Подробные документы, которые, как сообщалось в этом письме, были отправлены в немецкое посольство, вместе с оригинальным конвертом первоначального письма-«бордеро» так и не были найдены. Вот перевод этого знаменитого документа с французского оригинала: Не имея информации о том, желаете ли вы меня видеть, я все же посылаю вам, месье, некоторую интересную информацию, а именно: 1. Замечание относительно гидравлического тормоза 120-мм орудия и того, как оно показало себя. Эта фраза относится к гидропневматическому механизму отдачи полевого орудия под названием «120-мм полевая модель 1890 года Баке». Это было тяжелое полевое орудие, недавно принятое на вооружение французской артиллерии; механизм его гидравлического тормоза с коротким откатом и сжатым воздухом был довольно новаторским для того времени. Но, по словам Тузена и Вовилье (2006), цитируемых из книги «Орудия Французской армии» (Les canons de la Victoire 1914-18): «120-мм орудие Баке Mle 1890 было далеко не полностью удовлетворительным». Согласно опубликованным данным, в итоге было построено всего двести десять (210) 120-мм полевых орудий Баке Mle 1890. Напротив, и как раз в то же время, когда летом 1894 года было обнаружено «бордеро», в строжайшей секретности был проведен первый успешный прототип высокотехнологичной французской 75-мм полевой пушки Mle 1897 с большим откатом. В конечном итоге к 1918 году было построено более 20 000 французских 75-мм пушек. 2. Примечание о «войсках-прикрывателях» (в соответствии с новым планом будут внесены некоторые изменения). Речь шла о войсках, которые должны были быть призваны на границу в начале мобилизации. Они предназначались для «прикрытия» сосредоточения остальной части армии; отсюда и их название. «Новый план»-это план № XIII, принятый в 1895 году. 3. Записка, касающаяся изменения артиллерийских построений. Скорее всего, речь идет о «маневровых построениях», которые как раз собирались изменить в соответствии с новыми правилами. 4. Заметка, касающаяся Мадагаскара. Военное министерство готовило экспедицию для завоевания этого острова. 5. Предложенное «руководство по полевой артиллерии» (14 марта 1894 г.). Этот документ крайне трудно достать, и я могу получить его в свое распоряжение лишь на несколько дней. Министр войны распространил определенное количество экземпляров среди войск, и ответственность за них несет корпус. Каждый офицер, имеющий экземпляр документа, обязан вернуть его после завершения маневров. Поэтому, если вы почерпнете из него все, что вас заинтересует, и как можно скорее предоставите мне его, я постараюсь получить его в свое распоряжение. Если, конечно, вы не предпочтете, чтобы я сделал его полную копию и отправил вам экземпляр. Я только начинаю выполнять маневры. Д. (Инициал был принят за Дрейфуса). Это сообщение, очевидно, было написано не позднее августа 1894 года. «Руководство по стрельбе» для полевой артиллерии представляет собой краткое изложение методов, используемых для регулирования фактической стрельбы на поле боя; эта стрельба никогда не происходит во время больших маневров в сентябре, а только во время «огненных школ», которые начинаются в мае и заканчиваются в августе. Именно эти «огненные школы» автор ошибочно переводит как «маневры», и, вероятно, в последнем предложении это слово имеет то же значение. По всей видимости, письмо было передано майору Анри, который вместе с майором Кордье в то время помогал полковнику Сандхерру, начальнику отдела военной контрразведки во французском военном министерстве. По словам генерала Огюста Мерсье, это письмо поступило в министерство вместе с другими документами, датированными периодом с 21 августа по 2 сентября. Вероятно, Анри хранил «письмо» у себя довольно долго, поэтому тем удивительнее, что он не узнал в нем неотличимый от оригинала почерк одного из своих бывших сослуживцев, майора Эстерхази. Лишь 24 сентября он рассказал о документе своим ближайшим соратникам и своему начальнику, полковнику Сандхерру. Сандхерр немедленно проинформировал начальника французского генерального штаба, генерала де Буадеффра, и военного министра, генерала Огюста Мерсье. Они пришли к выводу, что информатором немецкого военного атташе был французский офицер, и, кроме того, исходя из тона и разнообразной информации в «бордеро», предположили, что он, вероятно, был офицером Генерального штаба. Ничто не подтверждало это последнее предположение. Напротив, технически и грамматически некорректная формулировка, трудности, с которыми автор столкнулся при получении «руководства по стрельбе» (которое свободно распространялось среди артиллеристов), и преувеличенное значение, которое информатор, по-видимому, придавал своим разоблачениям-все это указывало на то, что предполагаемый информатор не был штабным офицером. Тем не менее, эта «первая ложь», возможно, навеянная предыдущими предупреждениями Валькарлоса, была в целом принята; с самого начала расследования шли по ложному пути. Сначала проверка почерка в бюро департамента не дала результатов. Но 6 октября подполковник д'Абовиль предложил своему начальнику, полковнику Фабру, идею о том, что документ, касающийся вопросов, находящихся в ведении различных департаментов, должен быть работой одного из офицеров, проходивших «этап» (то есть штабное обучение), поскольку только они последовательно проходили через различные рода войск для завершения своего военного образования; более того, поскольку из пяти упомянутых документов три относились к артиллерии, офицер, вероятно, принадлежал к этому роду войск. Оставалось лишь свериться со списком офицеров, проходивших обучение в Генеральном штабе, которые также пришли из артиллерии. Просматривая документы, два полковника остановились на имени капитана Альфреда Дрейфуса, офицера, исповедовавшего иудаизм и имевшего семейные корни в Мюлузе, Эльзас-провинции, которая стала немецкой в 1871 году. Капитан Дрейфус, выросший в Париже, был выпускником элитной Политехнической школы и многообещающим молодым офицером. Фактически, он был назначен на эту столь желанную временную должность в Генеральном штабе в качестве шага по карьерной лестнице. Однако Дрейфус находился в кабинете полковника Фабра во втором квартале 1893 года, и Фабр помнил, что дал ему плохую оценку в отчете подполковника Роже и майора Бертена-Муро. Дрейфус произвел на этих господ (на самом поверхностном основании) впечатление самонадеянности и высокомерия, а также пренебрежения служебным распорядком ради расследования секретных дел. Фабр и Д'Абовиль немедленно приступили к поиску документов, содержащих почерк Дрейфуса. По совпадению, почерк Дрейфуса оказался похожим на почерк в бордеро. Эти неопытные и предвзятые офицеры приняли смутное сходство за подлинность. С конца 1892 года по сентябрь 1894 года Дрейфус проходил стажировку в штабе, получая отличные отзывы от всех, кроме полковника Фабра. С 1 октября 1894 года он проходил практику в 39-м линейном полку в Париже. Его личные качества, неподходящие для командования, и слегка иностранный акцент в совокупности создавали негативное отношение к нему; он также отличался довольно высокомерным поведением, мало общался со своими сослуживцами и казался слишком самоуверенным. Но его товарищи и начальство, не питая к нему особой привязанности, признавали его острый ум, цепкую память и замечательную работоспособность; он был известен как хорошо информированный офицер, смелый и энергичный наездник, с твердыми убеждениями, которые он умел умело излагать и отстаивать в дискуссиях. Короче говоря, он был блестящим и правильным солдатом и, казалось, ему было уготовано славное будущее. Вдобавок ко всему, он обладал солидным личным состоянием (приносившим ему доход в 5000 или 6000 долларов в год), разумно вложенным в бизнес его братьев; у него не было никаких дорогостоящих пороков, если не сказать недостатков, и он вел размеренную жизнь. Трудно представить, какой мотив мог подтолкнуть его к шпионажу. Его патриотические чувства были настолько пылкими, что граничили с шовинизмом. Он также попал под влияние движения Буланжа, которое для многих его современников означало месть Германии. Антисемитизм, по-видимому, лежал в основе идеи о том, что он был предателем. Даже формулировка списка (bordereau) должна была показать абсурдность этого предположения: Дрейфус не стал бы писать: «Я только отправляюсь на маневры», поскольку в том году ни один из офицеров, сопровождавших корабль, не поехал на маневры, получив официальное указание не делать этого циркуляром от 17 мая. Не задумываясь над этими возражениями, Фабр и Д'Абовиль донесли свою «разоблачительную информацию» до генерала Гонса, заместителя начальника штаба, и до полковника Сандхерра, давнего антисемита. Генерал де Буадеффр, в свою очередь, проинформированный, рассказал историю военному министру. Генерал Огюст Мерсье занимал этот пост с декабря 1893 года. Столкнувшись лицом к лицу с бордеро, он опасался действовать быстро, потому что, если дело станет известно до того, как он предпримет какие-либо шаги, его упрекнут в покрывательстве предателя. Этот страх, а возможно, и надежда выдать себя за спасителя своей страны, убедили его; начав, он был вынужден довести дело до конца. Однако он запросил мнение (11 октября) небольшого совета, состоящего из председателя кабинета министров (Шарля Дюпюи), министра иностранных дел (Ханото), министра юстиции (Герена) и себя самого. Совет уполномочил Мерсье провести тщательное расследование; он распорядился о проведении экспертизы почерка экспертом. Дело было поручено Гоберу, эксперту -криминалисту из Банка Франции, которого ему порекомендовали. С большой добросовестностью Гобер указал на разительные различия между почерком бордеро и почерком документов, предоставленных ему для сравнения-«личного листа» Дрейфуса, с которого было стерто его имя, но сохранились даты, что позволило легко идентифицировать его по армейскому списку. Были некоторые буквы, которые сразу бросались в глаза опытному глазу, такие как открытая буква «г» (выписанная как «эй») и двойная «с», образующая форму «с»-особенности, которые можно было найти только в бордеро. Гобер пришел к выводу (13 октября), что «анонимное письмо могло быть написано не тем подозреваемым, а другим лицом». Это мнение было признано «нейтральным»; было назначено второе расследование, и на этот раз квалификация «эксперта» для этой задачи вызывала сомнения. Альфонсу Бертильону, руководителю «службы судебной идентификации» при префектуре полиции, уже были поручены увеличенные фотографии бордеро. Бертильон, уже знавший личность подозреваемого, в тот же день отправил свой отчет. Его вывод был следующим: «Если отбросить идею о документе, подделанном с величайшей тщательностью, становится совершенно очевидно, что все документы, представленные для экспертизы, включая компрометирующий документ, были написаны одним и тем же лицом». Опираясь на это мнение, Мерсье без колебаний отдал приказ об аресте Дрейфуса. Арест был проведен в мелодраматической манере, согласно планам майора Мерсье дю Пати де Клама, который, будучи графологом-любителем, с самого начала был вовлечен во все детали дела. Дрейфусу было приказано явиться к министру войны утром 15 октября в гражданской одежде под предлогом «инспекции офицеров, сопровождающих войска». Он без зазрения совести откликнулся на вызов. В кабинете начальника штаба он оказался в присутствии Дю Пати и еще трех человек, также в гражданской одежде, которых он совершенно не знал: Грибелена (архивариуса разведывательного управления), начальника службы безопасности Кошефера и его секретаря. В ожидании генерала Дю Пати, притворившись, что повредил палец, попросил Дрейфуса написать под диктовку письмо, которое он хотел бы представить на подпись. Формулировка была весьма необычной: письмо было адресовано неизвестному лицу и содержало просьбу вернуть документы, которые были предоставлены ему автором, прежде чем «отправиться на маневры»; затем следовал перечень этих документов, дословно взятый из пограничного списка. Дю Пати льстил себе мыслью, что виновный, узнав слова, признается; на столе лежал заряженный револьвер, чтобы позволить ему самому совершить над собой правосудие. Все пошло не так, как ожидал Дю Пати. Дрейфус спокойно продолжал писать под диктовку майора. В какой-то момент Дю Пати, внимательно наблюдавший за ним, представил, что видит, как дрожит его рука, и резко заметил об этом Дрейфусу, на что тот ответил: «У меня пальцы замерзли». Факсимиле письма не показывает никаких признаков искажения почерка, даже малейшего отклонения. Продиктовав еще несколько строк, во время которых «Дрейфус полностью пришел в себя», он прекратил эксперимент и, положив руку на плечо капитана, воскликнул: «От имени закона я арестовываю вас; вы обвиняетесь в государственной измене!» Дрейфус, в своем оцепенении, едва находил слова, чтобы заявить о своей невиновности. Он с негодованием оттолкнул револьвер, но позволил себя обыскать без сопротивления, сказав: «Возьмите мои ключи, осмотрите все в моем доме; я невиновен». Дю Пати и его соратники заверили его, что «длительное расследование» против него привело к «неопровержимым доказательствам», которые будут ему позже сообщены. Затем его передали майору Анри, который подслушивал из соседней комнаты и которому было поручено доставить его в военную тюрьму Шерш-Миди. В экипаже, который их туда отвез, Дрейфус возобновил свои заявления о невиновности и заявил, что ему даже не сказали, что это за документы и кому он, как утверждается, их передал. В Шерш-Миди Дрейфуса передали начальнику тюрьмы, майору Форцинетти, который получил приказ держать его заключение в секрете, даже от своего начальника, генерала Сосье-неслыханная мера. По-видимому, у министра были некоторые сомнения в виновности Дрейфуса, и он не хотел публиковать информацию о его аресте до тех пор, пока расследование не предоставит неопровержимые доказательства. Проведение расследования было поручено майору Дю Пати де Кламу. Сразу после ареста он отправился к мадам Дрейфус и, под самыми ужасными угрозами, приказал ей держать дело в секрете, даже от ее зятьев. Затем он провел тщательный обыск комнат, который не дал никаких результатов: не было найдено ни подозрительных документов, ни бумажных купюр (иностранной бумаги): только аккуратно оформленные счета. Аналогичный обыск в доме месье Адамара (тестя Дрейфус) закончился тем же провалом. Дю Пати неоднократно навещал Дрейфуса в тюрьме. Он заставлял его писать стоя, сидя, лежа, в перчатках-и все это без каких-либо признаков, идентичных почерку из бордеро. Он показывал ему фрагменты фотографии этого документа, перемешанные с фрагментами и фотографиями собственного почерка Дрейфуса. Обвиняемый без особых усилий различал их. Дю Пати допрашивал его, но не добился ничего, кроме заявлений о невиновности, прерываемых криками отчаяния. Внезапность катастрофы и неопределенность ее причин повергли несчастного человека в такое ужасное состояние, что его рассудок оказался под угрозой. Несколько дней он отказывался от еды; ночи проходили как ужасный кошмар. Начальник тюрьмы Форцинетти предупредил министра о тревожном состоянии своего заключенного и заявил генералу де Буадеффру, что твердо верит в его невиновность. Лишь 29 октября Дю Пати показал Дрейфусу весь текст бордеро, а затем заставил его переписать. Заключенный протестовал еще более решительно, утверждая, что это не его работа, и, вновь обретя ясность ума перед лицом явного обвинения, попытался доказать своему собеседнику, что из пяти документов, упомянутых в бордеро, три были ему совершенно неизвестны. Он попросил о встрече с министром: согласие было дано только при условии, что «он начнет путь к признанию». Тем временем эксперты по почерку провели дальнейшие исследования. Бертильон, которому теперь стало известно имя заключенного, снова принялся за работу. Чтобы одновременно объяснить сходство и различия между почерком Дрейфуса и почерком бордеро, он сказал, что Дрейфус, должно быть, имитировал или копировал свой собственный почерк, оставив достаточно его естественных черт, чтобы корреспондент мог его узнать, но введя в него, для большей безопасности, изменения, заимствованные у рук его брата Матье Дрейфуса и его невестки Алисы, в одном из писем которой они обнаружили двойную букву «s», сделанную так же, как в бордеро. Это гипотеза «автоподделки», которую он позже усложнил предполагаемым механизмом «ключевых слов», «габаритов», измерений «кутчем», поворотов и изгибов. В предварительном отчете Бертильона, представленном 20 октября, содержался вывод о виновности Дрейфуса «без каких-либо оговорок». Генерал Огюст Мерсье, все еще не удовлетворенный, поручил префекту полиции назначить трех новых экспертов: Шараве, Пеллетье и Тейссоньера; Бертильон был назначен в их распоряжение для предоставления им увеличенных фотографий. Пеллетье просто изучил бордеро и документы, предоставленные для сравнения, и пришел к выводу, что почерк в бордеро никоим образом не был замаскирован и не принадлежал заключенному. Двое других, под влиянием Бертильона, заявили о своей приверженности теории идентичности. Тейссоньер, эксперт без особой репутации, говорил о поддельном почерке. Шараве, выдающийся палеограф, признал заключенного виновным, если только это не был случай «sosie en ecritures»-чрезвычайно сильного сходства почерка. Он также говорил о симуляции, чтобы объяснить очевидные различия. 31 октября Дю Пати завершил свое расследование и представил отчет, в котором обвинил Дрейфуса, но оставил за министром право решать, какие дальнейшие шаги следует предпринять. К этому времени генерал Мерсье уже не мог принимать решения самостоятельно; в дело вмешалась пресса. 28 октября Папийо, сотрудник газеты Libre Parole, получил записку, подписанную «Генри»-под этим псевдонимом он без колебаний узнал майора с таким же именем; «Генри» раскрыл ему имя и адрес арестованного офицера, ложно добавив: «Весь Израиль в смятении». На следующий день газета «Libre Parole» обнародовала информацию о тайном аресте человека, подозреваемого в шпионаже. Другие газеты были более точны; несколько дней спустя, 1 ноября, антисемитская газета, основанная Эдуаром Дрюмоном, объявила об аресте «еврейского офицера А. Дрейфуса»; в ней утверждалось, что «имеются неопровержимые доказательства того, что он продал наши секреты Германии»; и более того, он «дал полное признание». Все это было очень неловко для генерала Мерсье. Было уже слишком поздно прекращать дело; он рисковал бы своим положением министра. Он созвал совет министров и, не раскрывая никаких других обвинений, кроме того, что касалось бордеро, заявил, что документы, упомянутые в меморандуме, мог быть получен только Дрейфусом. Министры, большинство из которых слышали эту историю впервые, единогласно решили начать расследование. Документы были переданы губернатору Парижа, который отдал приказ провести расследование. Как только прозвучало имя Дрейфуса, военные атташе Германии и Италии начали задаваться вопросом, вел ли он прямую переписку с Военным министерством какой-либо из этих стран. Они направили запросы в Берлин и Рим и получили отрицательные ответы. В своем нетерпении Паниццарди 2 ноября отправил телеграмму, написанную шифром: «Если капитан Дрейфус не имел с вами никаких контактов, было бы целесообразно позволить послу опубликовать официальное опровержение, чтобы предотвратить комментарии прессы». Эта телеграмма, написанная шифром и, конечно же, скопированная на почте, была отправлена в Министерство иностранных дел для расшифровки. Первая попытка не дала однозначного перевода последних слов; они были переведены так: «наш секретный агент предупрежден». Эта версия, переданная полковнику Сандхерру, показалась ему новым доказательством против Дрейфуса. Но несколько дней спустя был обнаружен истинный перевод, точность которого Сандхерр сам подтвердил путем решающей проверки. С тех пор стало морально невозможно приносить капитану Дрейфусу какие-либо документы, которые могли бы свидетельствовать о том, что предатель поддерживал связь с Паниццарди. Судебное расследование было поручено майору Бексону д'Ормешевилю, военному судье первого военного трибунала департамента Сена. Товарищи Дрейфуса утверждали, что помнят, или им казалось, что они помнят, что в прошлом он проявлял признаки чрезмерного любопытства. Один офицер свидетельствовал, что одолжил ему «руководство по тиранию» на несколько дней, но это было в июле, тогда как, как теперь полагают, бордеро был написан в апреле. Агент по имени Гене, которому майор Анри поручил расследовать вопрос о его нравственности, собрал сборник рассказов, в которых Дрейфус был представлен как игрок и распутник, чья семья несколько раз была вынуждена выплачивать его долги. Другое расследование, проведенное префектурой полиции, показало нелепость этих утверждений: Дрейфус был неизвестен в игорных домах, а информаторы Гене перепутали его с одним из его многочисленных тезок. Видимого мотива не было; обвинение основывалось исключительно на спорном почерке. Однако общественное мнение уже осудило его. Пресса утверждала, что Дрейфус разоблачил систему национальной обороны. Вся нераскрытая измена была возложена на него. Люди были возмущены тем, что конституция 1848 года отменила смертную казнь за политические преступления; даже смерть казалась слишком мягким наказанием. Единственным оправданием для него было то, что его расовая принадлежность предрасположила его к совершению акта государственной измены, «роковой измены». Желтая пресса также обвиняла министра войны в сокрытии ареста в надежде замять дело; говорили, что он был в сговоре с «евреями». Генерал Мерсье теперь понимал, что осуждение Дрейфуса-это вопрос его собственной политической жизни или смерти; убежден он в этом или нет, он решил доказать вину этого человека. 28 ноября в интервью газете «Ле Фигаро» он заявил, что вина Дрейфуса «абсолютно несомненна». Затем, зная о недостатках доказательств, он приказал подготовить секретное досье, собрав из ящиков отдела разведки все документы, касающиеся шпионов, которые можно было более или менее отнести к Дрейфусу. Это досье, пересмотренное и запечатанное самим Мерсье при содействии Буадеффра и Сандхерра, должно было быть передано только судьям в комнате, где они проводили свои совещания, без возможности увидеть его ни обвиняемому, ни его адвокату. Как только стало известно, что генерал Мерсье решил довести дело до конца, общественное мнение изменилось в его пользу. «Нужно быть либо за Мерсье, либо за Дрейфуса»-заявил генерал Риу. Кассаньяк, который, будучи личным другом адвоката Дрейфуса, сохранял некоторые сомнения в его виновности, так подытожил ситуацию: «Если Дрейфуса оправдают, то для Мерсье не будет слишком сурового наказания!». Пока Альфред Дрейфус отбывал наказание на острове Дьявола, во Франции ряд людей начали сомневаться в его виновности. Самым известным из них был майор Жорж Пикар. Вскоре после осуждения Альфреда Дрейфуса в отделе военной контрразведки французского военного министерства произошла смена руководства. Подполковник Жан Конрад Сандхерр, нетрудоспособный из-за болезни, подал в отставку одновременно со своим помощником Кордье 1 июля 1895 года. Жорж Пикар, отвечавший за отчетность по делу Дрейфуса перед военным министром и его начальником штаба, получил назначение на место Сандхерра. Пикар был молодым и блестящим офицером эльзасского происхождения, трудолюбивым и хорошо информированным, с ясным умом. Он был произведен в подполковники 6 апреля 1896 года, став самым молодым офицером этого звания в армии. Сразу по прибытии он реорганизовал службу, которая была заброшена во время продолжительной болезни Сандхерра. Он потребовал, чтобы бумажные пакеты, которые мадам Мари Бастиан использовала для сбора макулатуры из немецкого посольства (которые она ранее приносила майору Генри), проходили через его руки, прежде чем передаваться капитану Лауту, чья задача заключалась в их проверке. Однако эти пакеты так и не выявили ничего важного, за исключением того, что утечка секретной информации не прекратилась со времени осуждения Дрейфуса. Начальник штаба Рауль Ле Мутон де Буадеффр заявил Пиккару, что, по его мнению, дело Дрейфуса еще не окончательно урегулировано. Они считали, что должны быть начеку в ожидании контрнаступления со стороны евреев. В 1894 году им не удалось установить мотив измены; поэтому были все основания продолжать поиски, чтобы «укрепить досье». В марте 1896 года комендант Анри совершал в Париж лишь короткие и нечастые визиты. Однажды он отправил Пикару бумажный пакет мадам Бастиан, особенно объемный в тот раз, не взглянув на его содержимое. Пикар, также не осмотрев его, передал пакет Лауту. Позже Лаут принес своему начальнику телеграмму, отправленную по пневматической трубке (обычно известную как «petit bleu»), фрагменты которой он нашел в пакете; склеенные вместе, они содержали следующие слова: Уважаемый господин: Прежде всего, я ожидаю более подробного объяснения, чем то, которое вы дали мне на днях по данному вопросу. Поэтому прошу вас прислать его мне в письменном виде, чтобы я мог решить, могу ли я продолжать свои отношения с фирмой Р. или нет. С. Эта записка была написана под видом рукописи, но место ее отправления не оставляло сомнений в том, что она исходила от полковника Макса фон Шварцкоппена; в ведомстве хранился еще один документ, который, как известно, был написан им и подписан той же инициалом «С». «Маленькая синяя записка» не была отправлена по почте; по-видимому, написав или продиктовав ее, Шварцкоппен решил не отправлять ее и выбросил, позаботившись о том, чтобы разорвать ее на более чем пятьдесят очень мелких кусочков. Он не предвидел терпеливого трудолюбия разведывательного управления. Капитан Лаут предположил, что записка может означать наличие еще одного предателя среди офицеров. Пикар разделял его мнение, но, решив избежать неосторожных поступков и ошибок, совершенных в 1894 году, он решил тайно провести собственное расследование, прежде чем сообщать о находке. Он спрятал «маленький синий» в свой сейф, и вскоре после этого Лаут сделал его фотографии. Пикар начал с того, что получил информацию о личности майора Эстерхази, к которому был адресован «маленький синий». Он поговорил с его другом, майором Кюре, одним из сослуживцев Эстерхази. Он обнаружил, что Эстерхази подозревали в растрате в Тунисе и в шпионаже; он узнал, что майор Эстерхази постоянно отсутствовал в своем гарнизоне. Он узнал, что Эстерхази собирал информацию по конфиденциальным военным вопросам, особенно касающимся мобилизации и артиллерии. Эстерхази присутствовал на артиллерийских испытаниях, а когда ему не удавалось получить приказ присутствовать, он ездил туда за свой счет. Именно так он поступал, в частности, в 1894 году, в год обнаружения бордеро, предполагаемое написание которого стоило Дрейфусу осуждения. Он также брал книги и документы взаймы и поручал своим секретарям делать их копии. Поначалу Пикар не связывал «маленький синий» с бордеро; он просто думал, что вышел на след нового предателя, и надеялся поймать его с поличным. Однако Эстерхази был предупрежден, и не только не удалось застать его врасплох во время компрометирующего визита, но он и открыто явился в немецкое посольство, куда обратился за паспортом для своего полковника. Он настаивал на возвращении в Военное министерство, а не в разведывательное управление, и смог получить эту должность благодаря своему влиянию в парламенте и армии. Однако произошел новый инцидент, укрепивший подозрения Пикара. Французский военный атташе в Берлине, Фуко, рассказал ему о любопытном разговоре с Рихардом Кюэрсом, шпионом, колебавшимся между Францией и Германией. Кюэрс сообщил Фуко, что Германия никогда не использовала Дрейфуса, что единственным французским офицером, получавшим немецкую зарплату, был майор пехоты, предоставивший несколько листов с лекций, проходивших в стрелковой школе в Шалоне. Пикар сообщил генералу де Буадеффру о своем открытии, и по приказу генерала и министра войны Жана-Батиста Билло ему было поручено как можно тише продолжить расследование. Буадеффр, похоже, не был заинтересован в дальнейшем расследовании. Если бы Эстерхази действительно был предателем, его бы тихо уволили из армии; повторения дела Дрейфуса было бы недопустимо. Пикар всерьез взялся за сбор образцов почерка Эстерхази и сумел получить два письма, написанных майором. Изучив их, Пикар обнаружил, что почерк идентичен почерку, приписываемому Дрейфусу. Желая убедиться в достоверности своего впечатления, он показал несколько фотографий этих писем Арману дю Пати де Кламу и Альфонсу Бертильону. Дю Пати заявил: «Они принадлежат Мэтью Дрейфусу»; Бертильон сказал: «Это почерк бордеро». А когда Пикар сказал ему, что письма датируются недавним временем, он заявил: «Евреи целый год обучали кого-то подражать этому почерку; ему удалось сделать идеальную копию». Пикар понял, что если Эстерхази, как указывал почерк, был автором бордеро, то Дрейфус должен был стать жертвой судебной ошибки. Он получил секретное досье, переданное судьям в 1894 году и хранившееся с тех пор в сейфе Генри. Он обнаружил, что документы в досье не содержали абсолютно ничего, что относилось бы или могло бы относиться к Дрейфусу. Из двух единственных важных документов один, «canaille de D...», никак не касался какого-либо офицера, а только человека, принявшего фамилию Дюбуа, в то время как другой, меморандум Шварцкоппена, почти наверняка указывал на Эстерхази. Комментарий Дю Пати представлял собой массу диких предположений. Позже генерал Мерсье объявил этот комментарий своей частной собственностью и тихо уничтожил его. Пикар немедленно составил доклад и передал его Буадеффру, который приказал Пикару рассказать свою историю заместителю начальника штаба Шарлю Артуру Гонсу. Генерал принял Пикара, выслушал его откровения и пришел к выводу, что необходимо «разделить два дела»-дело Дрейфуса и дело Эстерхази. Эти указания, подтвержденные Буадеффром, показались Пикару абсурдными, поскольку в докладе была установлена неразрывная связь между двумя делами; с этого момента он должен был понять, что его начальство решило не допускать возобновления дела Дрейфуса. Большинство офицеров, участвовавших в этом деле, опасались потерять свои должности в армии, если публично признаются в своей причастности к ошибочному осуждению Дрейфуса в 1894 году и последующему сокрытию правды. Генерал Билло, которому Пикар, по приказу Буадеффра, составил полный отчет по делу, казался глубоко потрясенным. У него не было оснований защищать приговор 1894 года, поскольку он не имел к нему никакого отношения и впервые узнал содержание секретного досье. Но он ничего не предпринял. Пикар, тем временем, не подозревал, что в его собственном кабинете за ним следили, ему противостояли и его обманывали его коллеги-Анри, Лаут и архивариус Феликс Грибелен. Один из них, Анри, служил с Эстерхази в разведывательном управлении и был его другом и должником с 1876 года, хотя и делал вид, что мало что о нем знает. Если и нет уверенности в том, что Анри был сообщником Эстерхази, то весьма вероятно, что с конца 1894 года он знал его как автора бордеро. В сентябре 1896 года ложный слух о побеге Дрейфуса внезапно вновь привлек внимание общественности к этому делу. Антиеврейская пресса обрушилась с критикой на сообщников, покровителей предателя; член Палаты представителей Андре Кастелен объявил, что на открытии следующей сессии он официально задаст министерству вопросы по этому поводу. Семья Дрейфуса проводила собственное расследование и готовилась опубликовать брошюру с требованием пересмотра дела. Пикар считал, что Кастелен работает на семью Дрейфуса. В начале сентября Пикар обнаружил странную подделку. Это было письмо, написанное поддельным почерком на немецком языке, якобы адресованное Дрейфусу другом по имени Вайс или Вайль, и содержащее упоминание «интересных документов», написанных невидимыми чернилами. Вероятно, это стало началом заговора с целью дискредитации Пикара. Он настаивал перед генералом Гонсе на том, чтобы инициатива по расследованию исходила из штаба. Гонсе в ответ расплывчато посоветовал ему действовать осмотрительно и возражал против «экспертных» заключений по почерку, которые запрашивал Пикар. 14 сентября в «L'Eclair» была опубликована ретроспективная статья под заголовком «Предатель», в которой утверждалось, что раскрываются истинные мотивы приговора 1894 года. В статье впервые был раскрыт факт передачи судьям секретного документа, но этот документ-письмо «canaille de D...»-теперь превратился в «зашифрованное письмо», в котором была обнаружена следующая фраза: «Это существо, Дрейфус, становится явно слишком требовательным». Статья была передана в «L'Eclair» автором из «Petit Journal». Пикар приписал ее семье Дрейфуса и хотел провести расследование, но начальство не позволило ему этого сделать. Это лишь заставило его еще настойчивее потребовать немедленных действий. С этого дня было принято решение об отстранении Пикара от должности. Ему было разрешено, ради видимости, продолжить расследование в отношении Эстерхази, но ему было запрещено предпринимать какие-либо решительные шаги или арестовывать Эстерхази. Пикар обнаружил, что обычные меры-тайные обыски в его комнатах, вскрытие его переписки, досмотр его столов-были бесполезны, поскольку Эстерхази был предупрежден. Тем временем Генри сообщил генералу Гонсе, что было бы целесообразно убрать секретное досье по делу Дрейфуса. Гонсе убрал досье 30 октября. Несколько дней спустя Генри принес ему письмо, написанное синим карандашом, от итальянского военного атташе Алессандро Паниццарди, которое, по его словам, он только что нашел среди обрывков бумаги в бумажном пакете мадам Бастиан 31 октября. В письме говорилось: Мой дорогой друг: я читал, что депутат собирается задать несколько вопросов по делу Дрейфуса. Если в Риме потребуют новых объяснений, я скажу, что никогда не имел дел с этим евреем. Это понятно. Если вас спросят, ответьте так же, ведь никто никогда не должен узнать, что с ним случилось. Александрин. По-видимому, это был почерк Паниццарди, и для сравнения Генри предъявил более раннее письмо, якобы взятое из архива секретного досье, написанное тем же карандашом на той же бумаге в клетку и содержащее ту же подпись. В действительности, в представленном для сравнения письме содержались поддельные дополнения, намекающие на еврейского предателя, в то время как новый документ был полной подделкой, выполненной одним из постоянных фальсификаторов Генриа по имени Лемерсье-Пикар, который позже признался графу Торниелли, что он его написал. Гонсе и Буадеффр поверили или сделали вид, что верят в его подлинность, и убедили генерала Билло. Когда полковник Пикар выразил свои сомнения Гонсе, тот ответил: «Когда министр что-либо мне говорит, я всегда этому верю». 6 ноября в Брюсселе появились мемуары Бернара Лазара, написанные от имени семьи Дрейфус. В мемуарах раскрывался неубедительный характер компрометирующего документа (однако, он не был опубликован), и в противовес газете «L'Eclair» утверждалось, что в нем фигурирует только инициал «D», а не имя «Дрейфус». Брошюра, распространенная среди членов Палаты, была встречена прессой холодно. 10 ноября газета Le Matin опубликовала факсимиле бордеро, приписываемого Дрейфусу. Оно было получено от эксперта по почерку Тейссоньера, у которого сохранилась фотография документа. Публикация факсимиле позволила экспертам по почерку со всего мира доказать различия между почерком в бордеро и почерком Дрейфуса. Более того, почерк Эстерхази был опознан, в частности, Шварцкоппеном, Морисом Вейлем и помощником адвоката, сыном главного раввина Задока Кана. Морис Вейль, один из близких друзей Эстерхази, отправил министру войны анонимное письмо, которое он только что получил и в котором предупреждал его о намерении Кастелена донести на Эстерхази и Вейля как на сообщников Дрейфуса. Штабное управление обвинило Пикара в том, что эти неприятные факты стали достоянием общественности, и решило организовать его уход со службы. Буадеффр отправился с ним к министру, который резко отчитал Пикара за утечку информации и за несанкционированное изъятие переписки Эстерхази. В знак признания его прошлых заслуг он не был опозорен, но ему было приказано немедленно отправиться на инспекцию разведывательной службы на востоке Франции и подать в отставку генералу Гонсу. Он уехал 16 ноября без протеста. Два дня спустя Кастелен обратился к нему с просьбой, но она не достигла своей цели. Кастелен потребовал возбудить дело против сообщников предателя, среди которых он назвал тестя Дрейфуса Адамара, морского офицера Эмиля Вейля и Бернара Лазара. Генерал Билло, выступавший перед Кастелином перед Палатой, заявил, что действия 1894 года были совершенно законными, и призвал собрание к патриотизму, чтобы положить конец «опасным дебатам». После короткого и сумбурного спора Палата проголосовала за «постановление дня» о доверии, предложив правительству провести расследование по данному вопросу и принять меры, если для этого будут основания. Петиция мадам Дрейфус была отклонена судебным комитетом за отсутствием достаточных доказательств. Тем временем Пикара отправили из Нанси в Марсель, а затем в Тунис, где он был прикомандирован к Четвертому полку снайперов, дислоцированному в Сусе. Генерал Гонс написал ему письмо по вопросу о деньгах, как бы предлагая купить его молчание. Пикар записал историю своего открытия в дополнение к завещанию, которое он предназначал президенту республики; таким образом он был уверен, что «не унесет свою тайну с собой в могилу». Развязка дела Дрейфуса началась с решения Кассационного суда об отмене первоначального обвинительного приговора Альфреду Дрейфусу, вынесенного в 1894 году, и назначении нового судебного разбирательства. Это решение было основано на двух «новых фактах»: авторстве бордеро Фердинанду Вальсену Эстерхази и секретной передаче документа «canaille de D...» судьям, рассматривавшим дело Дрейфуса. Дело было передано в новый военный трибунал в Ренне для повторного рассмотрения. Судебный процесс в Ренне, начавшийся 7 августа 1899 года, был отмечен огромным общественным интересом и давлением со стороны военных. Несмотря на доказательства, подтверждающие невиновность Дрейфуса, включая знаменитое высказывание Эмиля Золя «Я обвиняю…!» и разоблачение поддельных документов полковником Юбером-Жозефом Анри, военный трибунал вновь признал Дрейфуса виновным в государственной измене. Однако в спорном решении, сославшись на «смягчающие обстоятельства», его приговорили к десяти годам лишения свободы. Вердикт вызвал международное возмущение и внутренние волнения. Чтобы подавить беспорядки, президент Франции Эмиль Лубе помиловал Дрейфуса 19 сентября 1899 года, хотя это и не очистило его имя. Французское правительство во главе с премьер-министром Пьером Вальдеком-Руссо приняло закон об амнистии в декабре 1900 года, чтобы предотвратить дальнейшие судебные разбирательства, связанные с этим делом. Лишь в 1906 году Дрейфус был полностью оправдан Кассационным судом, восстановлен в армии и награжден орденом Почетного легиона. В тот же день, когда был произведен арест, следственный судья Бертулус, игнорируя угрозы и мольбы в свой адрес, по собственной инициативе (как говорилось в официальной записке) отправил майора Эстерхази и его любовницу Маргариту Пейс в тюрьму по обвинению в подделке документов и использовании подделок. Он был убежден, что телеграмма «Сперанца» была делом рук мадам Пейс, и что они не совсем невиновны в отправке телеграммы «Бланш». Затем, когда Бертулус решил отправить Эстерхази и его любовницу в суд присяжных, палата обвинений вмешалась и предоставила им презумпцию несостоятельности доказательств (12 августа), а также заявила, что соучастие Дю Пати не было достаточно доказано. После оправдания Эстерхази был освобожден; но он не вышел из этой непростой ситуации невредимым. Уже в своей речи 7 июля Годефруа Каваньяк объявил, что этот офицер «получит заслуженное дисциплинарное наказание», и передал его дело в дисциплинарную комиссию. Перед этой комиссией, возглавляемой генералом де Сен-Жерменом, Эстерхази, пытаясь отомстить, сделал разоблачения, которые были крайне компрометирующими как для него самого, так и для его покровителей. Он рассказал о своем сговоре с Генеральным штабом и о своих угрожающих письмах президенту Республики. Тем не менее, комиссия отказалась признать его виновным в нарушении дисциплины или в вопросах чести; они поддержали только (и большинством в один голос) обвинение в «рецидивистом проступке». Несмотря на письмо генерала Зурлиндена, военного губернатора Парижа, в котором рекомендовалось проявить снисхождение, имя Эстерхази было вычеркнуто из армейских списков министром войны (31 августа). Но именно в этот момент происшествие гораздо большей важности изменило ход событий. Каваньяк, несмотря на свою самоуверенность, был обеспокоен сомнениями, высказываемыми со всех сторон относительно подлинности некоторых документов в его досье. Чтобы успокоиться, он приказал провести общую проверку и переклассификацию секретного досье. В ходе этой операции майор Кюнье, работая при искусственном освещении, заметил тревожную особенность в «документе Генри»: линии на бумаге, разлинованной квадратами, были не одного цвета. Когда он сравнил предоставленный самим подполковником Анри документ с другими, он обнаружил, сопоставив разлинованные квадраты, что заголовок и нижняя часть документа не совпадают: записка представляла собой компиляцию двух бумаг, одна из которых датировалась 1894 годом, а другая-1896 годом. Встревоженный этим открытием, Кюнье сообщил об этом главе кабинета (генералу Роже) и министру Каваньяку. Убежденность этих двоих, до этого непоколебимая перед абсурдом и невероятностью «документа Верцингеторикса»-как его назвал Эстерхази-пошатнулась еще до того, как обнаружилось несоответствие разлинованных квадратов на бумаге. Каваньяк, по неизвестным мотивам, держал дело в секрете две недели. Затем, когда Анри проезжал через Париж, он вызвал его в Военное министерство и допросил в присутствии генералов де Буадеффра, Гонса и Роже. Генри сначала поклялся в подлинности документа, затем запутался в запутанных объяснениях, предположив, что дополнил некоторые его части «на основе устной информации»; в конце концов, побежденный доказательствами против себя, он признал, что подделал документ. Генералы де Буадеффр и Гонс, которые в 1896 году безоговорочно признали эту подделку, теперь хранили ледяное молчание. Оставленный начальниками, которые молчаливо подтолкнули его к преступлению, Генри полностью сдался. По приказу министра Анри был немедленно арестован и заключен в тюрьму Мон-Валерьен. На следующий день он перерезал себе горло бритвой, оставленной при нем, унеся с собой в могилу свою тайну и тайну значительной части «дела» (31 августа 1898 г.). В тот же день Эстерхази исчез из Парижа; стало известно, что он укрылся в Брюсселе, а затем в Лондоне. Признание полковника Анри серьезно повлияло на положение генерала Буадеффра, поскольку тот публично заявил и подтвердил министру войны подлинность документа. Он немедленно подал в отставку с поста начальника штаба и, несмотря на мольбы Каваньяка, настоял на ее принятии. Этот двойной «театральный удар», сразу же обнародованный, поначалу вызвал огромный резонанс. Противники пересмотра были подавлены; потребовались дни, прежде чем они пришли в себя и сплотились вокруг теории «патриотической подделки», выдвинутой автором «Газетт де Франс» Шарлем Моррасом. По его словам, Генри сфальсифицировал этот документ как своего рода краткое изложение для общественности, поскольку «настоящие доказательства» нельзя было обнародовать без риска. Эта абсурдная теория (ибо если когда-либо документ предназначался исключительно для «внутреннего пользования», то это был именно он) была в целом принята националистами. Но общественное мнение значительно изменилось, или, по крайней мере, пошатнулось. С этого момента пересмотр дела Дрейфуса казался неизбежным; совет министров расследовал этот вопрос. Было очевидно, что если полковнику Генри пришлось подделать доказательства вины Дрейфуса в 1896 году, то все элементы досье вызывали подозрение. Каваньяк отказался делать такой вывод-слишком честный, чтобы замалчивать подделку Генри, он был слишком упрям, чтобы отказаться от своей речи от 7 июля. Он заявил, что убежден в виновности Дрейфуса как никогда прежде, и подал в отставку, что привело к твердому решению Бриссона приступить к пересмотру дела (4 сентября). Генерал Цурлинден, губернатор Парижа, принял вакантный пост министра войны по личной просьбе президента республики. Он был честным солдатом, но недальновидным; оскорбления в прессе не прощали ему зла. Пересмотр, основанный на обнаружении «новых фактов», мог быть инициирован только хранителем печатей. Еще 3 сентября мадам Дрейфус обратилась к нему с просьбой проявить инициативу. Она заявила о двух «новых фактах»: Экспертиза бордеро, как ей сообщили, дала результаты, отличающиеся от результатов 1894 года. Признание Генри в совершении преступления, которое, следовательно, аннулировало его важнейшие доказательства против ее мужа. В результате этого заявления хранитель печатей Сарриен потребовал от министра войны передать ему досье Дрейфуса. К всеобщему удивлению, Зурлинден отправил его ему с длинным уведомлением, неблагоприятным для пересмотра. После продолжительных обсуждений министерство решило продолжить разбирательство и передать дело на рассмотрение судебной комиссии, с которой оно было обязано консультироваться в подобных случаях. После этого Зурлинден подал в отставку, и вслед за ним на пенсию вышел министр общественных работ Тиллайе (17 сентября). Зурлинден был восстановлен в должности губернатора Парижа; генерал Шарль Шануан унаследовал его должность в Военном министерстве, а также оскорбления анти-ревизионистской прессы. За время своего короткого пребывания в должности Зурлинден, с беспристрастностью, которая демонстрировала скорее честность, чем осмотрительность, вовлек в драму двух главных действующих лиц. Из заявлений Эстерхази перед дисциплинарной комиссией и из начатого по этому поводу расследования следует, что полковник Дю Пати де Клам был на стороне Эстерхази до и во время его действий. Дю Пати взял на себя всю ответственность за свое поведение и утверждал, что действовал без согласования со своими начальниками; это было рыцарски, но лишь отчасти правдой. В любом случае, оказанная Эстерхази помощь была признана «предосудительной с военной точки зрения»: Дю Пати был отправлен в отставку и переведен на половинное жалование в качестве наказания (12 сентября). После Дю Пати пришел Пикар. Зурлинден, ознакомившись с его досье, предложил совету министров привлечь Пикара к военному суду по обвинению в фальсификации записки, называемой «маленьким синим». Единственным возможным основанием для такого обвинения были определенные следы стирания в документе, которых не было на фотографиях, сделанных в 1896 году. Совет неохотно взялся за это дело, но Зурлинден, исполняя обязанности губернатора Парижа, представил своему преемнику, генералу Шануану, ордер на расследование, который последний подписал, не обратив на него особого внимания. Причиной такой спешки было то, что хранитель печатей попросил Пикара написать «записку» о целесообразности пересмотра; Военная партия, таким образом, стремилась дискредитировать его показания, выдвинув обвинение в подделке. 21 сентября, в день, когда дело Пикара и Леблуа было передано в «исправительный трибунал», государственный прокурор потребовал отложить дело, во-первых, в связи с пересмотром дела Дрейфусом, который мог бы изменить обвинение против Пикара; и, во-вторых, в связи с новым и серьезным обвинением, выдвинутым против него. Тогда Пикар встал и предупредил своих судей и общественность, сказав: «Сегодня вечером, возможно, я пойду в Шерш-Миди, и это, вероятно, последний раз, когда я смогу выступить публично. Я хочу, чтобы весь мир знал, что если веревка Лемерсье-Пикара или бритва Анри будут найдены в моей камере, меня убьют». «Ни один человек, подобный мне, не может ни на мгновение подумать о самоубийстве». Лемерсье-Пикар был одним из агентов Анри, настоящее имя которого было Лиман, и который, вероятно, был замешан в подделке документов в 1896 году, а затем при загадочных обстоятельствах повесился на оконном замке пансиона. На следующий день Пикара забрали из гражданской тюрьмы Ла-Санте и внесли в реестр в Шерш-Миди, где поместили в строжайшую одиночную камеру. Несколько дней спустя стало известно о решении комиссии, которой было поручено вынести предварительное заключение по вопросу пересмотра: мнения разделились поровну. Это разделение юридически подразумевало отклонение, но министр войны не был обязан принимать заключение комиссии. Однако он хотел прикрыться решением совета министров. После четырех часов обсуждения было решено по предложению Бриссона, поддержанному Буржуа, что хранитель печатей должен передать дело в Кассационный суд. Таким образом, процедура пересмотра была окончательно начата (27 сентября). Теперь, благодаря решительной решимости Анри Бриссона, упрямые защитники судебной ошибки 1894 года лишились поддержки, их единственная оставшаяся надежда заключалась в революционных действиях армии, народа или Палаты депутатов. Далее будет показано, как они последовательно использовали каждый из этих трех средств. С одной стороны, им помогало бездумное насилие некоторых апостолов ревизионизма, которые упорно обвиняли всю армию в злодеяниях, совершенных некоторыми из ее вождей. Самым радикальным из них был Урбен Гойе, которого преследовали (при правительстве Дюпюи) за сборник статей «Армия против нации» и оправдали присяжными Сены. С другой стороны, анти-ревизионистов воодушевляла странная бездеятельность президента республики. За день до возобновления работы Палаты депутатов внезапные и подозрительные забастовки, шумные публичные собрания, столкновения на улицах, сообщения о военном заговоре-все это способствовало чрезмерному накалу общественного мнения. В тот самый день, когда Палата депутатов была вновь открыта (25 октября), министерство Бриссона потерпело поражение по предложенной резолюции, фактически обвинявшей правительство в допущении нападений на армию, и немедленно подало в отставку. 3 ноября правительство было заменено кабинетом «республиканского единства» во главе с Шарлем Дюпюи, Фрейсине-в Военном министерстве, а Лебре-хранителем печатей. Уголовная палата Кассационного суда, получив на рассмотрение требование о пересмотре дела, провела публичные слушания 27 и 28 октября для принятия решения о допустимости этого требования. Государственный прокурор Манау и советник Бард, последний в весьма примечательном докладе, оба высказались за пересмотр дела. Они выделили два мотива для запроса, представленного мадам Дрейфус: признанную подделку полковником Генри и заключение экспертов по почерку 1897 года, указывающее на то, что бордеро не был написан почерком Дрейфус, как утверждалось в 1894 году, а представлял собой «обводку Эстерхази». Государственный прокурор, старый республиканец, выступал за немедленную отмену приговора 1894 года и приостановление наказания Дрейфус; Советник Бард, помня о сопротивлении военных, выраженном в письме Цурлиндена, предложил Уголовной палате просто объявить иск «формально приемлемым» и приступить к дальнейшему расследованию, которое успокоило бы людей. Именно это последнее решение понравилось Уголовной палате (29 октября); было также решено (3 ноября), что вместо назначения специальной комиссии суд в целом должен провести это дополнительное расследование. Они немедленно приступили к работе и в строжайшей секретности заслушали длинный ряд свидетелей, включая Эстерхази, который, будучи обвиненным в мошенничестве в отношении своего кузена Кристиана Эстерхази, получил охранную грамоту на поездку в Париж. 15 ноября Уголовная палата постановила уведомить Дрейфуса о начале процедуры пересмотра дела, и он вернулся во Францию, чтобы представить свою защиту. Это были первые известия, которые несчастный услышал о кампании, начатой в его защиту. В Кассационном суде, как и в делах против Эстерхази и Золя, главным свидетелем по пересмотру дела должен был стать полковник Пикар. Чтобы ослабить значение его показаний и отомстить за пересмотр, военная партия хотела добиться осуждения полковника заранее. Расследование его дела, порученное капитану Тавернье, было быстро прекращено. 24 ноября генерал Зурлинден, губернатор Парижа, подписал приказ о его судебном разбирательстве в военном суде; его обвинили в подделке «малого синего», использовании других подделок и передаче секретных документов, касающихся национальной обороны. Многочисленные петиции от «интеллектуалов» протестовали против этих поспешных мер и требовали отложить вынесение приговора Пикару до тех пор, пока результаты расследования в Кассационном суде не прольют истинный свет на его роль во всем этом деле. Аналогичное мнение высказали в Палате депутатов депутаты Бос, Миллеран и Пуанкаре, причем последний, будучи одним из министров 1894 года, воспользовался этой возможностью, чтобы «облегчить свою совесть». Фрейсине и Дюпюи отказались отложить военное разбирательство, но были готовы помешать ему, позволив Кассационному суду заявить права на дело Пикара. Наконец, после безуспешной попытки Вальдека-Руссо принять закон, позволяющий Верховному суду приостановить дело Пикара, полковник, ожидавший суда как в «исправительном трибунале», так и в военном трибунале, обратился в Кассационный суд с просьбой вынести решение по делу. Суд постановил передать ему оба дела, тем самым отложив заседание военного трибунала на неопределенный срок. После завершения расследования, 3 марта 1899 года, суд постановил, что главными обвинениями против Пикара занимается только Гражданский суд, и он был переведен из военной тюрьмы в Шерш-Миди в гражданскую тюрьму Ла-Санте. Практически прервав слушания свидетелей, Уголовная палата настояла на передаче ей секретного досье, скрытого военным командованием. Эта просьба встретила решительное сопротивление; вопрос даже был вынесен на рассмотрение Палаты депутатов (19 декабря). Однако правительство, прежде чем принять решение, потребовало гарантий против необдуманной публикации; мера, принятая Кассационным судом (27 декабря), заключалась в том, чтобы офицер Военного министерства ежедневно доставлял досье в суд и возвращал его в Военное министерство вечером. В то время как Уголовный суд продолжал расследование, несмотря на секретность, окружающую все его действия, распространялись слухи о том, что решение будет принято в пользу пересмотра дела. Чтобы любой ценой избежать этой катастрофы, противники пересмотра начали жестокую кампанию в газетах, пороча судей Уголовной палаты, которых представляли как вынужденных продать себя делу Дрейфуса. Лига французских патриотов (Ligue de la Patrie Francaise), основанная в январе 1899 года под эгидой академиков Франсуа Коппе и Жюля Леметра, энергично поддержала эту кампанию и потребовала отстранения этих «дисквалифицированных» судей от дела. Председатель Гражданской палаты суда, Кене де Борепер, был готов оказать поддержку этим клеветническим заявлениям, используя свой высокий пост. Он подал в отставку с поста судьи (8 января 1899 г.) и начал публиковать в газете «L'Echo de Paris» серию статей против своих коллег. Самое серьезное обвинение заключалось в том, что президент Лоу, в конце долгого и утомительного заседания, отправил Пикару стакан горячего грога. Удивление общественности усилилось, когда 30 января правительство представило законопроект, требующий, чтобы дело рассматривалось объединенными секциями всего Кассационного суда. Дюпюи утверждал, что законопроект является мерой примирения; необходимо, чтобы решение-и почему ревизионисты опасались, что весь Кассационный суд откажется от Уголовной палаты?-имело такую силу, чтобы никто, кроме «дураков или мятежников», не смог его оспорить. Эти аргументы, и прежде всего страх спровоцировать министерский кризис, возобладали над сопротивлением части республиканцев. «Закон об отказе от права» был принят Палатой депутатов (10 февраля), а чуть позже-Сенатом (28 февраля). В промежутке между этими двумя голосованиями произошло важное событие-внезапная смерть президента Феликса Фора (16 февраля). Собравшийся немедленно конгресс отложил кандидатуры всех, кто в той или иной степени был причастен к делу Дрейфуса (Мелин, Бриссон, Дюпюи), и остановил свой выбор на президенте Сената Эмиле Лубе, который до этого времени сохранял и продолжает сохранять последовательно нейтральную позицию. Тем не менее, поскольку он был кандидатом Сената и ревизионистов в Палате, его выдвижение вызвало ярость националистов, антисемитов и реакционеров. С разных сторон заговорщики пытались воспользоваться всеобщим беспорядком и предприняли решающий удар. Претендент от Орлеана приблизился к границе. На похоронах Феликса Фора (23 февраля) лидеры «Лиги патриотов» Деруле и Марсель Абер пытались убедить бригаду генерала Роже отправиться в Елисейский дворец. Двое агитаторов были арестованы, предстали перед судом Сены за «проступок в прессе» и оправданы (31 мая). Уголовная палата завершила свое расследование 9 февраля; сразу после принятия «закона об отмене» все разбирательство было передано в Кассационный суд. Последний безоговорочно принял полученные результаты, заслушал показания нескольких новых свидетелей и представил секретные досье, как военные, так и дипломатические. Он все еще занимался их изучением, когда газета «Ле Фигаро» получила и опубликовала, начиная с 31 марта, полные отчеты о ходе расследования, напечатанные для частного пользования советников. Влияние этой публикации было широким. Впервые широкая общественность имела перед глазами все факторы дела и могла самостоятельно составить свое мнение. Результатом расследования стало развенчание всех мнимых доказательств вины Дрейфуса, выведенных из секретного досье: ни одно из них не выдержало беспристрастной проверки, и в ходе расследования многие документы были признаны ложными или сфальсифицированными. Представители Генерального штаба, генерал Роже, майор Кюнье и Каваньяк, вернулись к бордеро и попытались доказать, что содержащаяся в нем информация могла быть раскрыта только Дрейфусом. Однако приписывание бордеро Дрейфусу противоречило заключению новых экспертов, назначенных Уголовной палатой (Поль Мейер, Жири, Молинье), которые единодушно приписали его Эстерхази. Один из экспертов, Шараве, который в 1894 году вынес решение против Дрейфуса, отозвал свое предыдущее мнение, когда ему были представлены документы Эстерхази. Наконец, поиски, проведенные еще в ноябре, позволили суду получить два письма, признанные Эстерхази, написанные на той же бумаге «пелюр» (иностранная записная бумага), что и бордеро; поиски образцов этой бумаги в доме Дрейфуса оказались безрезультатными, и в 1897 году Эстерхази отрицал, что когда-либо использовал ее. Самым примечательным инцидентом, представшим перед судом, стало представление телеграммы Паниццарди от 2 ноября 1894 года. Вместо подлинной телеграммы, которая полностью оправдывала Дрейфуса, секретное военное досье, переданное Кассационному суду, содержало лишь ложную версию, составленную «по памяти» в 1898 году полковником Анри. В ходе своих показаний майор Кюнье пытался оправдать эту ложную версию и обвинил Министерство иностранных дел в недобросовестности. Между двумя министерствами по этому вопросу развернулась довольно оживленная переписка. Однако представитель Министерства иностранных дел, Палеолог, без труда сбил с толку своего оппонента, и 27 апреля Кюнье и генерал Шануан от имени Министерства войны подписали заявление, признающее точность официальной интерпретации. Этот инцидент нашел отголосок в парламенте. 5 мая де Фрейсине довольно внезапно подал в отставку из Министерства войны. Его заменил Кранц, до этого занимавший пост министра общественных работ. Несмотря на сильную предвзятость многих советников, которым было поручено расследование дела, расследование объединенного суда поразительно подтвердило результаты расследования Уголовной палаты. Председателю Гражданской палаты Балло-Бопре было поручено составить отчет, который он зачитал в открытом заседании суда 29 мая. Заметно потрясенный, он заявил, что бордеро был делом рук Эстерхази: этот факт, будучи доказанным, даже если он не позволял отменить оправдательный приговор Эстерхази, был достаточен для доказательства невиновности Дрейфуса; это, по словам Балло-Бопре, был «новый факт», необходимый по закону для пересмотра дела. Мано, генеральный прокурор, в своем обращении к суду выдвинул второй «новый факт»-подделку Генри. После блестящей речи Морнара, выступавшего от имени семьи Дрейфуса, Кассационный суд удалился на совещание. В своем решении, вынесенном 3 июня, они отменили «отказ от рассмотрения дела», выведенный либо из секретного досье, либо из мнимых признаний Дрейфуса, которые были признаны недоказанными и маловероятными. Они сохранили два «новых факта»: один, признанный всеми-новое приписывание бордеро; другой-секретное сообщение, направленное судьям по делу Дрейфуса, о документе «canaille de D...», который теперь всеми считается неприменимым к подсудимому. Соответственно, Кассационный суд аннулировал приговор 1894 года и постановил, что Дрейфус должен быть повторно предан суду военного трибунала в Ренне. За день до этого знаменательного указа Эстерхази заявил репортеру газеты «Le Matin», что он действительно является автором бордеро; однако он утверждал, что написал его «по заказу», чтобы предоставить своему другу, полковнику Сандхерру (секретным агентом которого он себя выдавал), вещественное доказательство против предателя Дрейфуса. Допущения Кассационного суда в пользу невиновности Дрейфуса были настолько сильны, что, по общему мнению, решение военного суда в Ренне могло быть всего лишь формальностью, призванной обеспечить Дрейфусу высшее удовлетворение в виде реабилитации перед согражданами. Но после лжи, ненависти и оскорблений, накопившихся за последние два года, после работы по деморализации, проделанной прессой обеих сторон, разгоряченная армия дошла до того, что стала возлагать свою честь на позор Дрейфуса. Успешно посеяв подозрения против гражданского правосудия, она отказалась склониться перед его действиями, какими бы простыми они ни были. Как предсказывал Рено Морльер, единственным эффектом «закона об отмене» было то, что он направил на весь Кассационный суд подозрения и оскорбления, которые до этого времени предназначались исключительно для уголовной палаты. Первой жертвой этой новой вспышки страстей стало министерство Дюпюи. Это «министерство непостоянства», сделавшее все возможное, чтобы затормозить работу правосудия, теперь, казалось, было готово принять его без всяких оговорок и сделать необходимые выводы. Крейсеру «Сфакс», дислоцированному на Мартинике, было приказано доставить Дрейфуса обратно во Францию. Дю Пати де Клэм был арестован по обвинению в участии в подделке документов Генри, обвинении, опрометчиво выдвинутом майором Кюнье, которое было обречено на провал из-за отсутствия доказательств. Генерал Пелье предстал перед следственной комиссией по обвинению в сговоре с Эстерхази; сам Эстерхази был привлечен к ответственности за дело о «освободительном документе». Кабинет министров почувствовал угрозу со стороны возмущения всех слоев республиканской партии и предпринял новые шаги против «дрейфузардов». 5 июня Палата депутатов проголосовала за публичное размещение плакатов с решением суда-необходимый шаг ввиду аналогичных действий, предпринятых после речи Каваньяка 7 июля. Более того, кабинет министров предложил Палате передать в Сенат иск против генерала Мерсье на основании секретного сообщения, направленного судьям в 1894 году. Однако Палата, которая приветствовала Каваньяка и свергла Бриссона, колебалась, прежде чем приступить к ответным действиям, к которым призывал Дюпюи. Она нашла депутата (Рибо), который заявил, что министерство посягает на ее прерогативы, и другого (Пуркери де Буассерен), который предложил отложить любое решение до вынесения решения военным трибуналом в Ренне. Это последнее предложение сплотило большинство; никто не понимал, что, связав таким образом амнистию Мерсье с новым осуждением Дрейфуса, характер судебного процесса в Ренне превратился из юридического спора в дуэль между капитаном и генералом. Кабинет Дюпюи был окончательно свергнут (12 июня), и левые группы, столкнувшись с опасностью военного заявления, решили сохранить только министерство «республиканской обороны». 22 июня Вальдек-Руссо удалось сформировать кабинет, в котором генерал маркиз де Галлиффе стал министром войны. Судно «Сфакс» с Дрейфусом на борту прибыло 1 июля в Порт-Улиген, недалеко от Киберона. В спешке высадившись в штормовую ночь, его немедленно перевели в военную тюрьму Ренна. После пяти лет физических и моральных пыток, которые он пережил лишь чудом силы воли, несчастный человек был доведен до жалкого состояния физического и психического истощения. В течение пяти недель адвокаты, выбранные его семьей, Деманж и Лабори, старались как можно лучше ознакомить его с удивительными событиями, произошедшими во время его отсутствия; его поведение во время судебного процесса показало, что он с трудом осознавал ситуацию. Судебный процесс начался 7 августа в одном из залов лицея в Ренне. Военный трибунал состоял исключительно из офицеров артиллерии, за исключением председателя, полковника Жуоста, который принадлежал к инженерному корпусу. Обвинителем был майор Каррьер, отставной жандарм, начавший изучать право в возрасте шестидесяти лет. В соответствии с требованиями закона, обвинительное заключение по существу было таким же, как и на предыдущем процессе; единственным вопросом, поставленным перед судом, было то, передал ли Дрейфус документы, перечисленные в бордеро. Поэтому, как представлялось, к заслушиванию допускались только свидетели, способные дать показания по этому вопросу, и именно такие указания были изданы Министерством войны, но эти директивы не были соблюдены ни обвинением, ни защитой. Таким образом, процесс в Ренне был лишь повторением бесконечной череды свидетелей, уже заслушанных на процессе над Золя и в Кассационном суде, большинство из которых лишь высказывали мнения, предположения или рассказывали истории, совершенно не имеющие отношения к делу. Генералы, образовав сплоченную группу, которая на этот раз работала под личным руководством Мерсье, регулярно произносили речи и постоянно вмешивались в обсуждение; председатель, всего лишь полковник, запуганный своими вышестоящими офицерами, проявлял к ним столько же почтения, сколько и резкости и бескомпромиссности по отношению к Дрейфусу. С начала и до конца процесса он не пытался вести учет фактов, должным образом установленных Кассационным судом. Признания Эстерхази, перемешанные, правда, с ложью, были признаны недействительными. Обширная переписка, которую он адресовал Жуосту и Каррье, была отклонена. Вопросы, заданные одним из судей, указывали на то, что кто-то сказал ему, что мнимый «оригинальный бордеро» был аннотирован самим императором Вильгельмом, а Эстерхази лишь скопировал его. Допрос самого Дрейфуса был неинтересным; он ограничился опровержениями и сохранял исключительно военную позицию, преувеличенная правильность которой не вызвала особой симпатии. Несколько слушаний за закрытыми дверями были посвящены изучению секретных военных и дипломатических досье. Генерал Шануан, представитель Военного министерства, (как он позже объяснил, по невнимательности) снова включил в них ложную версию телеграммы Паниццарди вместе с комментарием Дю Пати. Показания генерала Мерсье (12 августа), представленные с большой помпой и шумихой, были изложены в остроумной речи, но не содержали ничего нового, за исключением записки от австрийского военного атташе Шнайдера, которую Мерсье получил неизвестным путем. В этой записке австрийский дипломат заявил, что он по-прежнему «верит» в вину Дрейфуса. Записка датирована 1895 или 1896 годом; но на копии была указана ложная дата: «30 ноября 1897 года»-дата позже, чем обнаружение почерка Эстерхази, и к которой, по сути, Шнайдер полностью изменил свое мнение. Когда Мерсье попросили объяснить свою роль в 1894 году, он на этот раз без колебаний признал передачу секретного досье, взял на себя ответственность за это и заявил, что при необходимости готов сделать это снова. 14 августа неизвестный, сумевший скрыться, выстрелил в Лабори из револьвера и тяжело ранил его в спину. Более недели бесстрашному адвокату не позволяли присутствовать на слушаниях. Представление всех доказательств, с бесконечными подробностями, продолжалось еще почти месяц, по два заседания в день. Наиболее заметными свидетелями были Казимир-Периер и командор Фрейстаеттер (один из судей 1894 года)-оба яростно противостояли Мерсье-Шараве, который, несмотря на серьезную болезнь, лояльно признал свою ошибку 1894 года, и Бертильону, который повторил свои утверждения о «само-подделке» бордеро, добавив новые сложности. В последний момент полковник Жуост, за закрытыми дверями, используя свои полномочия, взял показания без присяги у серба по имени Чернуски, бывшего австрийского офицера. Этот человек, которого в целом считали невменяемым, рассказал запутанную историю о том, как гражданский чиновник и штабной офицер «центральноевропейской державы» заверили его, что Дрейфус-шпион. Хотя эта история была бесполезна, Лабори воспользовался ею, чтобы в свою очередь потребовать принятия показаний Шварцкоппена и Паниццарди. В этом ему было отказано. Немецкое правительство, со своей стороны, опубликовало в официальной газете Берлина (8 сентября) объявление, в котором в официальной форме повторялось заявление канцлера фон Бюлова от 24 января 1898 года перед комиссией Рейхстага, в котором говорилось, что немецкое правительство никогда не имело никаких дел с Дрейфусом. В заключительной речи перед судом майор Каррьер вновь подтвердил виновность Дрейфуса. Он утверждал, что в начале процесса надеялся доказать невиновность Дрейфуса, но «эта масса свидетелей, пришедших предоставить нам информацию и личные мнения», разрушила эту надежду. Из двух адвокатов Дрейфуса только Деманж выступил перед судом. Его речь была длинной, хорошо аргументированной и трогательной, но он ослабил ее, сделав слишком вежливой и слишком мягкой по отношению ко всем офицерам, включая покойного полковника Генри. В своем ответном слове Каррьер попросил судей разделить свидетелей на две группы и оценить их показания. Деманж умолял суд не придавать значения таким «возможностям презумпций», которые были выдвинуты. Наконец, Дрейфус произнес следующие простые слова: «Я абсолютно уверен, заявляю перед своей страной и перед армией, что я невиновен. Именно с единственной целью сохранить честь моего имени и имени моих детей я в течение пяти лет подвергался самым ужасным пыткам. Я убежден, что сегодня я достигну этой цели благодаря вашей честности и вашему чувству справедливости». Час спустя Дрейфус услышал приговор, который разрушил все его надежды, в том числе и надежды на справедливость: пятью голосами против двух военный суд признал его виновным. Ходили слухи, что два голоса за оправдание принадлежали полковнику Жуосту (который на протяжении всего процесса тщательно скрывал свое мнение) и подполковнику де Бреону, ревностному католику, брату парижского священника. Однако, словно признавая сохраняющиеся сомнения, суд постановил, что существуют «смягчающие обстоятельства»-нечто неслыханное и непостижимое в деле о государственной измене. Приговор предусматривал десять лет лишения свободы: было известно, что судьи рекомендовали приговоренному снисхождение Военного министерства (9 сентября 1899 г.). Цивилизованный мир был поражен и возмущен объявлением приговора. Во Франции же никто не был доволен, кроме генерала Мерсье, которого это неуверенное заявление избавило от всякого страха перед наказанием. Несколько дней министерство колебалось, какой курс предпринять. Наконец, в правительственных кругах возобладала идея немедленного помилования Дрейфуса, выдвинутая некоторыми друзьями заключенного, встревоженными состоянием его здоровья. Оказалось трудно убедить президента республики предоставить помилование, а Дрейфуса-принять его; чтобы воспользоваться им, заключенный был вынужден отозвать свою апелляцию против приговора. Позже неискренние политические партии истолковали этот отзыв как признание вины. Наконец, 19 сентября, в тот самый день, когда умер Шеурер-Кестнер, появился президентский указ, отменяющий все наказание Дрейфуса, включая воинское унижение. Указу предшествовал доклад министра войны, в котором излагались различные причины для помилования. Затем приказом дня, который он не довел даже до сведения председателя совета, генерал Галлиффет объявил армии, что инцидент завершен. 20 сентября Дрейфус был освобожден. Он немедленно написал президенту республики письмо, в котором подтвердил свою невиновность и решимость не обрести покоя, пока его честь не будет восстановлена. Он удалился со своей семьей в Карпентрас, затем в Женеву, и, наконец, вернулся в Париж, не вызвав публичных протестов. Таким образом, долгая борьба за справедливость подошла к парадоксальному завершению. Дрейфус, освобожденный и возвращенный в семью, невиновный в глазах всего мира, остался отстранен от армии и юридически опозорен. На сенаторских выборах 1900 года все известные «дрейфусары» (Ранк, Зигфрид, Тевено) не были избраны; только на парламентских выборах 1902 года ситуация начала меняться, и некоторые из борцов за пересмотр (Прессенсе, Жорес, Бюиссон) были возвращены в Палату депутатов. Реннский приговор оставил нерешенными несколько дел, более или менее связанных с делом Дрейфуса: судебное разбирательство против Пикара за нарушение закона о шпионаже; иск о клевете вдовы Генриа против Жозефа Рейнаха; иск против Золя (чье заочное осуждение не было окончательным); возможное судебное разбирательство против генерала Мерсье и т. д. Министерство Вальдека-Руссо считало, что народ устал от «дела», парализовавшего дела страны и поставившего ее на грань гражданской войны; поскольку стало известно, что если Дрейфус будет оправдан, лидеры анти-ревизионистов-Деруледе, Марсель Абер, Жюль Герен-полны решимости совершить государственный переворот. Чтобы предотвратить это, они были арестованы (12 августа) за заговор против государства и приговорены к ссылке или тюремному заключению. Министерство внесло законопроект, объявляющий все действия по делам, связанным с делом Дрейфуса, за исключением дел об убийстве и государственной измене, недействительными. Это была «политика губки», восхваляемая журналистом Корнели. Она встретила резкое сопротивление со стороны убежденных сторонников Дрейфуса; они увидели в ней аморальное подавление правосудия и сумели затянуть обсуждение законопроекта. Тем временем все подобные дела оставались нерешенными. Но события еще больше убедили Вальдека-Руссо в необходимости мирного решения. В мае 1900 года один лишь намек на возобновление «дела» способствовал успеху кандидатов от националистов на муниципальных выборах в Париже. Отставка генерала Галлифета 30 мая 1900 года по второстепенному вопросу «дела» и почти единогласное голосование Палаты по «постановлению дня» против возобновления дела побудили правительство настоять на голосовании по законопроекту. После долгих дебатов он был окончательно принят 24 декабря 1900 года. В ходе дискуссии Вальдек-Руссо осудил действия генерала Мерсье в 1894 году и утешил защитников Дрейфуса, обратившись к исторической справедливости. Из трех наиболее видных сторонников пересмотра законов Шеурер-Кестнер умер; Золя вернулся во Францию, где погиб в результате несчастного случая 29 сентября 1902 года; полковник Пикар, возмущенный амнистией, отказался от апелляции, поданной против решения следственной комиссии-весьма критикуемого-которая исключила его из списков, и в знак протеста покинул армию. Тем не менее, он занимал пост министра войны с 25 октября 1906 года по 24 июля 1909 года.
Первоначально фильм задумывался как англоязычная картина с голливудской звездой в главной роли, съемки которой должны были проходить в Польше. Позже, благодаря снижению налогов, фильм был снят на тех же локациях в Париже, Франция, и на французском языке с французским актерским составом. В интервью писателю Паскалю Брюкнеру, данном в рамках рекламной кампании фильма, Полански предположил, что легко может сопереживать делу Дрейфуса, опираясь на свой личный опыт жертвы несовершенной системы правосудия: «Большинство людей, которые меня преследуют, меня не знают и ничего не знают об этом деле. Должен признать, что я знаком со многими механизмами аппарата преследования, показанными в фильме, и это, безусловно, меня вдохновило». Эти комментарии подверглись критике в СМИ, но ситуация ухудшилась во время французского проката, когда заявления Полански подтолкнули бывшую актрису Валентину Монье к публичному обвинению режиссера в избиении и изнасиловании в 1975 году. Это, в сочетании с новой волной движения #MeToo во французском кинематографе, сорвало запланированную рекламную кампанию: Жан-Дюжарден был вынужден отменить интервью в прайм-тайм, а Луи Гаррель записал ток-шоу, которое так и не вышло в эфир. Полански отрицал новые обвинения. Статья Золя 1898 года «Я обвиняю…!» широко признана во Франции как наиболее яркое проявление новой власти интеллектуалов (писателей, художников, академиков) в формировании общественного мнения, средств массовой информации и государства. Тюремное заключение Альфреда Дрейфуса на острове Дьявола сильно подорвало его здоровье. В октябре 1907 года, в возрасте 48 лет, он вышел в отставку из армии. Будучи офицером резерва, он вернулся в армию в звании майора артиллерии с началом Первой мировой войны. Прослужив на протяжении всей войны, Дрейфус был произведен в подполковники. Основано на тех же исторических событиях, что и в фильмах «Дело Дрейфуса» (1930), «Дело Дрейфуса» (1931), «Жизнь Эмиля Золя» (1937), «Я обвиняю!» (1958) и «Узник чести» (1991). Хотя во Франции фильм назывался «J'accuse», а за рубежом-«An Officer and a Spy», первоначально он назывался «D». 4 июня 1908 года, во время церемонии возложения праха Эмиля Золя к Пантеону, Альфред Дрейфус был ранен в руку выстрелом правого журналиста Луи Грегори, который пытался совершить на него покушение. Альфред Дрейфус умер в Париже в возрасте 75 лет 12 июля 1935 года, ровно через 29 лет после своего оправдания. Два дня спустя его похоронная процессия прошла по площади Согласия сквозь ряды войск, собравшихся на национальный праздник Дня взятия Бастилии (14 июля 1935 года). Он был похоронен на кладбище Монпарнас в Париже. Надпись на его надгробном камне выполнена на иврите и французском языке. Статуя Дрейфуса, держащего сломанный меч, находится на бульваре Распай, № 116-118, у выхода со станции метро Нотр-Дам-де-Шам.
Для Полански этот фильм показал лучшие результаты в первый уик-энд во Франции за последние годы, продав 386 000 билетов на 545 экранах. В первую неделю проката он возглавил кассовые сборы, продав более 501 000 билетов, а на второй неделе опустился на достойное 4-е место, доведя свои двухнедельные показатели до 887 000 проданных билетов. Для сравнения: его фильм «Пианист» (2002), получивший «Оскар», продал 1 594 000 билетов за весь период проката, «Венера в мехах» (2013) достигла максимума в 264 000 билетов, а «Основано на реальных событиях» (2017) продал всего 110 000 билетов. В общей сложности фильм привлек 1 567 000 зрителей во Франции. После того как были обнаружены и обнародованы доказательства против Эстерхази, в 1898 году он предстал перед закрытым военным судом, но был официально признан невиновным. В 1898 году Эстерхази ушел в отставку из армии в звании майора-предположительно под давлением-и бежал через Брюссель в Великобританию, где жил в городе Харпенден в Хартфордшире до своей смерти в 1923 году. После смерти Эмиля Золя 29 сентября 1902 года Альфред Дрейфус первоначально обещал не присутствовать на похоронах, но получил разрешение от мадам Золя и все же пришел. Остров Дьявола, или исправительная колония Кайенна-французская исправительная колония, действовавшая более 100 лет, с 1852 по 1953 год, на островах Спасения во Французской Гвиане. Открытая в 1852 году, система на острове Дьявола принимала заключенных из тюрьмы Сен-Лоран-дю-Марони, депортированных со всех частей Второй Французской империи. Она была печально известна как жестоким обращением персонала с заключенными, так и тропическим климатом и болезнями, которые способствовали высокой смертности. В худшие периоды смертность в тюремной системе достигала 75 %, и она была окончательно закрыта в 1953 году. В 1906 году Пикар вошел в первый кабинет Жоржа Клемансо в качестве министра войны. Он занимал этот пост на протяжении всего срока полномочий кабинета Клемансо, с 25 октября 1906 года по 24 июля 1909 года. Затем Пикар вернулся на военную службу в качестве командующего армейским корпусом. Министр по вопросам равенства Франции Марлен Шиаппа заявила, что не будет смотреть фильм, и это мнение поддержала пресс-секретарь президента Эммануэля Макрона Сибет Ндиайе. Министр культуры Франк Ристер заявил, что прошлые действия Полански следует учитывать в будущем. «Каким бы великим ни было произведение, это не оправдывает возможных ошибок его автора. Талант не является смягчающим обстоятельством; гений-не гарантия безнаказанности»-сказал он. Однако премьер-министр Эдуар Филипп заявил, что пойдет посмотреть фильм со своими детьми, поскольку он затрагивает важное событие в истории Франции. На премьере в Венеции фильм был встречен бурными овациями. На момент смерти Эмиль Золя только что закончил роман «Правда» о процессе над Дрейфусом. Планировалось продолжение, «Справедливость», но оно так и не было завершено. Около 2 миллионов долларов из производственного бюджета было потрачено на визуальные эффекты. Офицер, унижающий Дрейфуса-это Кристоф Маратье, актер и генеральный директор компании Maratier, которая поставляет огнестрельное оружие и другие виды вооружения для киноиндустрии и для этого фильма. При бюджете 25, 3 миллиона долларов картина в мировом прокате собрала 19 миллионов.